Чтение онлайн

Сейчас Михалка содержался в своем шатре, наказывать его Боголюбский не спешил, но неожиданно подумал, что и младшего, Всеволода, неплохо бы взять под стражу.Надежды на братьев он не возлагал, да и всегда, еще раньше, ждал от них только измены.

Слеп был Боголюбский. Бил богу земные поклоны, а в бога, живущего в человеке, не верил. Дьявола искал в умах и душах близких. Создавая великое правой рукой, левой сам же его и рушил.

— Научила тебя мамка книжным премудростям,— сказал он с упреком Всеволоду.— А мудрость сия мертва.

— Зато жива другая.

— Другая? О чем ты говоришь?.. Разве мудрость не в том, чтобы властвовать?

Глаза Андрея возбужденно горели.

— И дед и прадед мой натерпелись от Киева. Натерпелись и терпели. Разве в этом мудрость?

— А в чем же?.. Вспомнишь меня,— впервые жестко сказал брату Всеволод,— проводят тебя из Киева с проклятием. Этого ли ты хотел?..

— Молчи!— оборвал его Андрей.— Проводят с честью. А после проклянут. Знаю. На милосердии хлебов не взрастишь. Ведай: взлелеешь былинку, пожнешь сорняк.

И с этими словами, не задерживаясь, пустил коня своего вскачь.

Долго пробирался Всеволод через пепелища, смутно было у него на душе, и не было слез, облегчающих сердце.

Ночью являлся ему лучник с зияющей раной на затылке, говорил что-то беззвучно шевелящимся ртом, загадочно улыбался и манил за собой.

Всеволод вскидывался на лежанке, со страхом, как в детстве, таращился в темноту.

За полночь прошла гроза. К утру Всеволод забылся, и снились ему на ранней зорьке тихие, ласковые сны...

двинешься ты за Влену — первая стрела тебе. Бог тебя уберег. Да я не прощу. Ступай-ка ты, княже, за Владимирские пределы. Ни честью я тебя не награжу, ни казной. Ищи опоры в тех, кому на черной неблагодарности ко мне крест целовал.

Побледнел Юрий, вспомнил судьбу сидящего в оковах Святославова сына Глеба, вспомнил рязанского князя, погибшего во Всеволодовом порубе, Ярополка Ростиславича и — понял: не самый худой для него конец уйти с миром из Владимира, могло быть и хуже. Поклонился князю, поблагодарил его за доброту и попросил дать ему день, чтобы проститься с друзьями, и еще просил — отпустить с ним дружину.

— Дружину я не держу,— сказал Всеволод,— и людей твоих неволить не стану. Ежели кто захочет ехать с тобой, пусть едет. Ищите счастья на стороне. Прощай, княже.

— Прощай,— сказал Юрий и вышел.

Беда никогда не приходит одна. И родину и друзей своих потерял молодой князь. Растаяла и его дружина. Были вои один к одному. С ними и на булгар ходил, им и жизнь свою вверял и каждого берег, как родного сына. Да и его любили дружинники, знал это князь. Но, как только сказал им про то, что путь их лежит в степь, что родимого хлебушка им на чужбине не отведать, заговорили испытанные в сече вои:

— А семьи наши, княже?

— А жены?

— Нешто в половецких становищах будем есть жареную конину да пить кобылье молоко?

Некоторые еще надеялись на мягкосердечье Всеволода. Советовали Юрию:

— Сломил бы ты свою гордыню, княже, поклонился дяде, поклялся служить ему верой и правдой. А мы бы уж от тебя ни на шаг.

Разве могли они, смелые и бесхитростные люди, догадаться о его коварстве? Разве могли они поверить, что у него, водившего сотню против тысячи не выдержало сердце сладкого соблазна, что не зарился он на добычу, а на чужую славу позарился? И что за это ему — вечное бесчестье и вечный позор.

Уходили от него вои — кто ночью, тайком; кто днем, низко кланяясь и прося прощения. Думал, что и Неша с Зорей подадутся в деревни, где дарованы им угодья, но они остались, хоть и видел князь, как тяжело расставаться им с землей.

Труднее всех было Зоре. Знал Юрий о том, что осталась у пего в Поречье молодая жена. Даже сам уговаривал:

— Оставайся. Обиды на тебя не затаю.

Но Зоря отвечал:

— Спас ты меня, княже, от смерти. Отплачу ли тебе за добро злом? Позволь только на день съездить в Поречье, в последний разок взглянуть на свою Малку.

Как было не отпустить его князю. Отпуская, тайно думал: нет, не вернется Зоря. Хоть и храбрый он дружинник, хоть и верой служил до самого конца, а не уйти ему от молодой жены.

Но Зоря вернулся под утро, весь не свой и растревоженный, молча лег возле костра, подложив под себя попону. Ни слова не сказал ему князь. Понимал, словами сердца не успокоишь, а время пройдет — залечит раны. Ведь и он сам навсегда потерял свою Досаду.

А ведь еще надеялся, что все переборет любовь, что уйдет она с ним, пробрался ночью к ней в терем, перепугал до полусмерти, умолял простить, хоть и знал, что не простит, хоть и знал, что прощенья ему нет и быть не может.

Отталкивая его от себя, Досада шептала:

— Уйди, услышит отец.

Говорила:

— Не люб ты мне.

Не верил он ни единому ее слову.

— Не обманывай себя, Досадушка,— уговаривал он ее.— Разве так скоро все забылось?

— Забылось, милый.

А губы у самой синие, а глаза пустые.

— И ночи за Лыбедью?

— Забылись, милый.

— А вечер на лихом скакуне?

— И этого не помню, милый.

— Да что же помнишь ты, Досадушка?

— Холодную воду помню,— говорила она, будто вещала, мертвея.— Черный омут помню... Уйди.

— Все меня бросили. Бросишь ли и ты меня?

Последнее отчаяние было в его словах. Схватил он ее в объятия, силой хотел увезти из терема, но в усадьбе поднялся шум. Едва выбрался Юрий за ограду.

А утром ускакал он с поредевшей дружиной на

Золотые ворота, ускакал на Москву, а оттуда на Рязань, но и рязанские князья, с которыми не раз он делил и тепло походного костра и воду в сулее, велели ему не задерживаться в городе.

— Ушел брат наш Роман в степь, уходи и ты. Со Всеволодом вражду затевать мы не хотим. Изгнал он тебя. Не нужен ты и нам.

Осерчал Юрий, пожег две деревеньки под Рязанью, едва ноги унес от преследования и тогда только понял, что и в Чернигове его не примут, не примет его и князь Игорь в Новгороде-Северском, а если кто и примет, то один только хан Кончак.

Вот куда вывела Юрия кривая дорожка измены. Не думал, не гадал он, сражаясь против булгар, спасая русских людей от плена, что придет на поклон к заклятому врагу, что встанет на колени перед шатром свирепого хана и будет ждать с непокрытой головой, когда выйдет Кончак, подымет его, велит войти с собой на мягкий войлок и, хлопнув в ладоши, прикажет слугам принести мяса и кумыса, чтобы накормить и напоить желанного гостя.