Чтение онлайн

– А ничего пока не думайте, – сказала дама. – Кстати, извините, не представилась. Можете звать меня Марго.

– Сергей Васильевич, – Уфименко наклонил голову. – Чем обязан?

Марго удивлённо изогнула брови:

– А вы не догадываетесь? И у вас не было никакого предчувствия? Мне казалось: у вас есть дар, – она докурила сигарету почти до фильтра и легким щелчком отправила бычок в черный пакетик, который вынула из сумочки. – Молодцы японцы: придумали карманную пепельницу. Не мешало бы и нам перенимать у них всё лучшее, – Марго оглядела площадку и поморщилась. – О, боже! Уже так привыкли к грязи, что и не замечаем её…

Дама открыла сумочку, чтобы положить в неё пепельницу-пакетик, и Сергей Васильевич ещё явственнее почувствовал фиалковый аромат. Цветами пахло несомненно из сумочки Марго.

– Да! – кивнула она. – Обожаю фиалки. А что? Вам ведь тоже нравится запах свежести…

Он растерялся ещё больше: эта женщина читала мысли! Но о каком предчувствии она вела речь? И почему, не договорив мысль, переключилась на карманную пепельницу? Навряд ли это случайно. Сам Сергей Васильевич так поступал в тех случаях, когда понимал: ошибся в собеседнике – тому непонятен или неинтересен предмет разговора. Чтобы избежать неловкости, лучше быстренько сменить тему. К тому же запоминается, как правило, последняя фраза – человек цепляется за неё, подхватывает мысль как волан пинг-понга и отправляет обратно со своим комментарием, чтобы тут же получить ответ и, будучи наготове, немедленно послать свой комментарий: хлоп-хлоп, волан летает туда-сюда, невольная оговорка или неудобная тема отходят на второй план, хлоп-хлоп, раз-два, забыли то, что не нужно, вопрос-ответ, ответ-вопрос, слово – на слово, приличная беседа получается.

Так они и перебрасывались фразами, словами, междометиями, пока Сергей Васильевич не понял: Марго увидела его то ли в дреме, то ли виденье ей такое было – есть, мол, в городе Ха особенный человек, который всё знает о местных подземельях, он и поможет ясновидящей узреть то, что пока маячит перед её мысленным взором как в тумане. Этот человек якобы тоже испытывает всякие предчувствия, и, более того, ощущает энергетику других людей.

– Ну, что вы?! – скромно возразил Сергей Васильевич. – Ничего особенного я не чувствую. Не надо записывать меня в экстрасенсы. Просто иногда ощущаю: этот человек – что называется свой, с ним можно иметь дела, а вот от этого лучше держаться подальше, хотя он кажется таким милым и замечательным. Как это у меня получается, я и сам не знаю.

– И не надо знать, – Марго таинственно усмехнулась. – Стоит ли напоминать вам притчу о сороконожке, которая задумалась, с какой лапки ей начать движение?

– Да уж! – вздохнул Сергей Васильевич. – Поистине: многие знания – многие печали.

– Но знанье – свет! – Марго со значением шутливо подняла вверх палец, и он, по иронии случая, указал на перегоревшую электрическую лампочку. Но даму это не смутило. – Всегда хочется знать чуть-чуть больше, чем другие, ибо, – она постаралась придать голосу менторские нотки, – знанье – наша сила и оружие. И что бы там ни говорили про то, что чем меньше знаешь, тем крепче спишь, на самом деле бессонница случается от того, что знаешь меньше, чем хотелось бы…

– Ох, сударыня! – Сергей Васильевич поддержал её шутливый тон. – От бессонницы могу порекомендовать Спинозу или Шопенгауэра: эти господа, такие умные и просвещённые, знали больше, чем остальные, и написали настолько мудрёные трактаты, что пока поймёшь их смысл, непременно задремлешь на второй или третьей странице. Очень рекомендую это лекарство!

– А не сможете ли одолжить его на несколько дней? – лукаво прищурилась Марго. – Я читаю аккуратно, страницы не загибаю, вареньем на них не капаю…

Сергей Васильевич уже не знал, что и делать. Явление таинственной незнакомки в грязном подъезде старой «хрущёвки» обескуражило его. Он чувствовал: эта дама не какая-нибудь проходимка, решившая втереться в доверие и облапошить его – допустим, выманить деньги или, того хуже, очистить квартиру. Всё-таки Уфименко каким-то особенным образом, как именно – он и сам не мог объяснить, чуял людей, которых условно делил на своих и других.

Свои – это те, которые сразу располагают к себе, чудаковатые, особенные, может быть, даже странные, они словно излучают волны той же частоты, что и твой собственный организм: с ними легко с первой же минуты общения, и такое чувство – будто знаешь их давным-давно.

Другие – это все прочие, среди которых есть и добрые знакомые, и соседи, и сослуживцы – неплохие, нормальные люди, с ними можно иметь дела и даже положиться на них, они добросовестные, всё понимающие, и в случае чего придут на помощь, займут денег, помогут советом, но твоя душа при этом им не открывается: ты сам по себе, они – сами по себе. А что уж говорить о вовсе случайных встречных или о тех, с кем поневоле приходится общаться, например, по делам! Они тем более – другие, и равнодушных, серых, скучных, бестолковых, сердитых среди них так много, что Сергей Васильевич иногда даже дивился, почему ещё не стал человеконенавистником. В шутку, конечно, дивился. Потому что понимал: он сам для кого-то тоже другой, и те люди, которых считал своими, кому-то кажутся глупыми и никчёмными созданиями, как и он сам.

Марго показалась ему своей, он разговаривал с ней легко и просто, смущаясь разве что от того, что эта женщина догадывалась о его мыслях. Ему было неловко топтаться перед дверями собственной квартиры. Давно надо было бы предложить даме войти внутрь, но Сергей Васильевич мучался от стеснения: у него не прибрано, даже постель не заправлена, в мойке гора посуды, и вдобавок ко всему перед ванной комнатой он выложил охапку грязных носков: с утра хотел их замочить в тазике, но обнаружил, что нет стирального порошка – так всё и оставил на полу. Порошок он, кстати, всё равно забыл купить.

– А я вот, собственно, Иосифа Бродского сегодня с утра вспомнил, – Сергей Васильевич смущённо кашлянул. Он хотел сказать совсем другое: не ждал, мол, никаких гостей, потому стесняется пригласить приличную даму в свою захламленную конуру и не лучше ли поговорить как-нибудь потом, да и не понимает он, кстати, что сударыне угодно. Но Уфименко почему-то вдруг вспомнил стихотворение Бродского, которое, помнится, лет двадцать пять назад переписывал из чьей-то тетрадки в свой блокнотик, где у него хранились стихи запрещённых в СССР поэтов. Такие тетрадки, блокнотики и альбомы тогда были у многих людей, считавших себя интеллигентными.

– Воротишься на родину. Ну что ж.

Гляди вокруг, кому ещё ты нужен,

Кому теперь в друзья ты попадёшь?

Воротишься, купи себе на ужин

Какого-нибудь сладкого вина,

смотри в окно и думай понемногу:

во всём твоя, одна твоя вина,

и хорошо. Спасибо. Слава Богу, – с чувством продекламировал Сергей Васильевич. – Дальше читать не буду. И не потому, что не помню, а потому, что дальше не совсем по теме, – он снова сконфуженно кашлянул. – Моя тема, так сказать, совсем уж прозаическая: захотел побаловать себя вином, и причина есть: кажется, сегодня я понял одну важную вещь.

Он замолчал, решая, рассказать или нет о том, что ему открылось. При этом пакет с бутылкой вина Сергей Васильевич убрал за спину: он решил, что выглядит с ним довольно нелепо. Но Марго, снисходительно покачав головой, вздохнула:

– Не волнуйтесь, я всё знаю, – и, заметив в глазах собеседника лёгкий испуг, тут же поправилась: Вернее, кое-что знаю. Виновата ли я, что порой слышу мысли других людей? Вы уж извините меня, Сергей Васильевич, но должна сказать вам: для меня самой незваный гость хуже татарина. Но я и не прошусь к вам в гости, – она кокетливо улыбнулась и закурила очередную длинную сигаретку. – У меня другая просьба: возьмите меня с собой…