Чтение онлайн

И после этого я стала безумно бояться, что могу забеременеть. У меня это засело в подкорке. И за неделю до срока я уже не могла думать ни о чем, кроме этого. Я вдруг поняла, насколько женщинам плохо. Я стала говорить об этом с другими девушками. У одной шесть, у другой семь, у третьей восемь абортов. Слушая их рассказы, я жутко комплексовала, все на себя переносила. И эти семь дней, которые самые важные у любой женщины, я просыпалась утром и, независимо от того, с кем я спала и вообще спала ли с кем-то, у меня рука сама сползала к животу и трогала: ну, где это? В каком месте это должно начаться? Я напридумала целую гамму симптомов, по которым я как бы узнавала — беременность или не беременность. Я стала мнительной, я просыпалась по ночам в поту, в кошмаре, что это со мной уже произошло, я вспоминала аборт, который видела как-то по телевизору. Это было ужасное зрелище! И совсем не так, как обычно показывают роды в кино, когда у женщины легкая испарина на лбу, она немножко пыхтит и стонет и уже раз — ребенок рождается. Нет, не то. А показывали реально, натурой — какая-то женщина в гинекологическом кресле, без всякого наркоза, с расставленными ногами, а рядом — огромный эмалированный таз с отбитой краской. И два человека — медсестра и врач. Вы видели приборы, которыми женщину осматривают гинекологи? Это огромные железяки наподобие фаллоса, причем в начале узенькие, а потом — все шире. Я после гинекологии не могу смотреть на мужчин. И вот эта женщина лежит без наркоза, орет благим матом. А к ней лезут такой проволокой, загнутой как буква «Г», внутрь. Меня трясло от этого зрелища! Эта кровь! У врача руки в крови, халат в крови, какие-то синие сгустки, какое-то месиво вываливается в эмалированный таз. И это все продолжается долго бесконечно! Я вспоминала эту телепередачу и я вспоминала мужчин, с которыми я спала, но которых я совсем не любила. И я думала: как я могла? А что, если бы я забеременела? И как мне дальше жить при моей любвеобильности и сексуальной всеядности? А что, если я вдруг рожу ребенка от человека, который не то что мне не нужен, а которого я ненавижу буквально на следующее же утро!

И я вспоминала о Мартине. Поскольку не вспомнить о нем было практически невозможно. Он звонил постоянно, но я поражалась не этому, а его тактичности. Он не донимал меня своими звонками, он был интеллигентен и вежлив до крайности. Если меня нет дома, он никогда не бросит трубку, он поговорит с мамой, обсудит с ней какие-нибудь новости, погоду, перемены в правительстве. Он поздравлял мою маму с днем моего рождения, восхищаясь, что у нее такая потрясающая дочь. Его звонки просто в корне улучшили мои отношения с мамой, а точнее, ее отношение ко мне. Потому что раньше я имела такое воспитание: да, ты, конечно, хорошая девочка, но дело в том, что ты обязана быть лучше. Никогда это «но» не забывалось. Например: да, ты хорошо занимаешься в школе, у тебя все пятерки, но по физике у тебя четверка. Да, у тебя диплом с отличием, но это наш Подгорский пединститут, а не МГУ. И хоть ты расшибись в лепешку, всегда это «но»! А после звонков Мартина мама как-то смягчилась ко мне, подобрела…

Так прошло четыре месяца, и вот я снова еду в Москву, в аспирантуру. Я знала, что Мартин будет на вокзале, хотя я уже забыла его, я не помнила даже его лица. У меня не было его фотографии, а за эти четыре месяца я словно прожила огромную новую жизнь. Муж пытался меня вернуть, и я пыталась вернуться к прежней самой себе, мы периодически были вместе, но я уже видела, что наш брак не имеет смысла. Эта затхлая жизнь в военном городке! Пьяные офицеры, их жены, их скотские совокупления… И моя шизофрения, мои страхи забеременеть. И та сцена, которая не выходила у меня из памяти, — как я стояла на шоссе в одном халатике, без нижнего белья, а мимо проносились грузовики и ревели мне, как проститутке… И муж, который перестал говорить мне, что я самая, самая, самая, и я невольно стала ставить себя в один ряд с его гарнизонными любовницами…

А на том конце провода, в Москве, — этот Мартин, его американское спокойствие, уверенность, что я к нему вернусь и что у нас все будет хорошо. И вот я ехала в Москву знала, что он будет меня встречать, хотя договаривалась с ним об этом даже не я, а мама, он ей обещал встретить меня и отвезти в общежитие. Но я не хотела готовиться к этой встрече, моя голова была занята похоронами прошлого: разводиться — не разводиться? Куда я еду? Зачем?

И только при въезде в Москву, когда поезд уже клацал на последних стрелках перед Казанским вокзалом, я вдруг поняла, что нужно срочно накраситься. Зачем — непонятно. Но я стала лихорадочно рыться в чемоданах, началась дикая паника. Я перерыла все. Губные карандаши, тени, туши. Поезд дрожал, зеркало прыгало и падало, губы получились какие-то угловатые, у меня начался мандраж, что я не помню его лица. Помню снежинки в его волосах, помню джинсы на нем и лапти, но какие могут быть лапти на вокзале?!

И вот в таком совершенно невменяемом состоянии я въезжаю в Москву, поезд идет вдоль перрона, а перрон очень высокий, лиц не видно, одни животы. Потом все-таки появились и головы, я узнала Мартина, он стоял с розами, с роскошными розами, но он мне показался чужим. Чужой человек. И то же самое было, наверно, у него, потому что когда я сошла на перрон, между нами уже стояла эта чуждость. Знаете, есть контакт глаз, речи, рук, а есть нечто, что не называется никак, хотя кто-то называет это биополем, а кто-то интуицией или звериным чутьем. Так вот, я вышла с ощущением, что он мне чужой человек. А тут эти чемоданы. Это давало мне отстраненность. А чем отличается психолог от обыкновенного человека? Психолог выходит из потока и наблюдает его снаружи. И тогда он видит, где кто стоит, как нужно их повернуть. И вот я смотрю на нас со стороны и вижу эти безумные розы. Они до сих пор висят у нас на стене в квартире. Хотя теперь, я думаю, он их уже выбросил. Но пока я там жила, эти розы висели. Они были безумно длинны, их стебли были одного с ним роста. Он держал их в руках, они упирались в землю — огромный букет пунцовых роз. Я вышла из вагона, и очень холодно мы с ним встретились. У меня в руках сумочка и эти розы, у него в руках зонтик, а кто несет пять моих сумок и чемоданов, мне не важно — наверно, носильщик. Главное, о чем я думала: Боже мой, это не то, не тот человек, не мой! Мартин говорит: «Поехали ко мне». А я поняла, что не хочу и не буду больше потакать его желаниям. И мы поехали на шоссе Энтузиастов, в аспирантское общежитие, где мне дали комнату. Причем я, конечно, всего что угодно, могла ожидать от Москвы, но не такого убожества. Обшарпанные обои, какой-то стол с рваной клеенкой, на окне одна гардина, штор нет, багетка сброшена, кровать — солдатская койка и матрац весь в пятнах, уписанный.

Я как вошла, так вся моя спесь сошла сразу! Я поняла, что, если я в этом убожестве буду жить, я себя женщиной чувствовать не буду. И так мне стало жалко себя! Боже, думаю, Господи, за что мне это? Плюс у меня вспыхнуло чувство стыда за свое отечество. Я же была с иностранцем. Думаю, ну вот, он теперь на всю Америку распишет, как живут наши аспиранты. Сели мы с этими чемоданами. Я понимаю, что хочу есть. Но смотрю на Мартина и думаю: он такой чистый, рубашка белоснежная, галстук шелковый, костюм с иголочки, светлое пальто, перчатки — думаю, он будет кривиться, плеваться. А он вдруг так легко, между прочим: ничего, говорит, жить можно, сделаем ремонт. И — снял все мое раздражение. Вытаскивает из моей сумки мамино варенье, какие-то печенья. И тут по столу бежит большой черный таракан. А у нас нет тараканов в провинции. Есть мухи весной, есть комары в лесу, но тараканов нет. Меня чуть не вырвало. Я растерялась, сижу в ужасе с этим вареньем, оно капает мне на платье, а я не знаю, как быть. Была бы это мышь, я бы просто подпрыгнула. А таракана я не ожидала. И тут Мартин очень аккуратно и даже изящно, перчаткой убил этого таракана и смахнул. Ой, говорит, не переживай, это тебе просто показалось. И мы начинаем есть. А у меня слезы текут на мою косметику — так мне себя жалко стало. Тут второй таракан бежит и опять по столу. Я уже отвернулась, а Мартин быстренько и его убил. Я говорю: «Знаешь, я хочу побыть одна, мне нужно самой пережить этот бедлам. Не мог бы ты уехать?» Он говорит: «Конечно, как скажешь. Я не буду тебя принуждать, ты человек свободный». То есть мы с ним продолжили отношения откровенно, без ссор и эксцессов. С мужем у нас тоже всегда были отношения взаимопонимания и искренности но потом — бам, бам, бам, эти скандалы, истерики. А тут все ровно, спокойно, взвешенно. Он говорит: «Я не могу обещать, что у нас с тобой все будет хорошо и надолго. Я сейчас этого не чувствую. Но я бы очень хотел начать с тобой все заново. Потому что для меня ты человек особый. Хочешь попробовать? Я был бы очень счастлив. Но если нет, я не буду тебя заставлять». И ушел. Я посмотрела ему вслед и решила, что нет, все, закрыли эту страницу, гуд-бай, Ю-Эс-Эй! И поехала к своей подруге, к Люде.

Он оказался там. Под предлогом поздравить Люду с помолвкой. Я разозлилась, потому что Люда — моя единственная подруга и он просто высчитал, где я могу быть в тот вечер. Мы сидели, разговаривали, мы очень здорово смотрелись вдвоем, но я помню, как я рыдала в ванной. Я зашла в ванную, позвала Люду, а у них совмещенный санузел, я сидела на унитазе без крышки, проваливалась в дыру и ревела: «Людка, не могу я с ним! Я как вспомню те безумные ночи, мне плохо делается». А она сидит на краешке ванны и говорит: не можешь, скажи, ему об этом. Я говорю: и этого не могу! Она спрашивает: «Не можешь психически или физически из-за его размеров?» «Да никак не могу! При чем тут размеры? Не размеры играют роль! Важно ощущение! Если я с ним спала две недели и не почувствовала даже симпатии, то он не мой человек, я не могу с ним находиться. Нет легкости, нет свободы, полета нет! Американец какой-то! С нашим я могу развернуться и пойти заниматься любовью ни с того ни с сего. Просто — раз и все. А с ним это невозможно! У него все взвешенно, спокойно. А тогда в чем же кайф?» Она говорит: «Если ты не хочешь его, скажи ему». А я: «Да не могу я этого сказать! Потому что у нас с ним были моменты, когда нам было хорошо. Он только что, за столом, взял меня за руку, и я чуть не кончила! Но я знаю, что это не то, не от сердца…» И я рыдала в том туалете, мы там сидели очень долго. Может быть, я хотела, чтобы она меня уговаривала к нему поехать? Не знаю…

Потом я вышла из ванной, у меня вся рожа зареванная и перекошенная, а он сидит весь такой фирменный, причесанный, в темном костюме от «Армани». И я подумала: хватит, утро вечера мудренее, не буду сейчас ничего решать. Тем паче что, как учил меня Оскар Людвигович, «решить» в переводе с греческого — это убить. Даже в нашем жаргоне это есть — порешить. С Игорем у меня все развалилось, а тут человек такой яркий, способный и респектабельный. Такими не швыряются, зачем я буду так лопухаться? И мы поехали к нему. Но ничего не произошло, мы только разговаривали. Хотя помню, как я стеснялась открыть у него холодильник, не знала, как сидеть, как держать себя. На что я согласилась тогда? На то, что я иногда, в выходные дни буду к нему приезжать. В пятницу, на уик-энд, будем как-то общаться, но не больше. На большее я не была готова. Он согласился на это. А что он мог поделать?

И тут началась довольно неплохая жизнь, потому что в будни я принадлежала самой себе и жила как хотела. Я познакомилась с мальчиком, который окончил режиссерские курсы, а работает в медицинской структуре, но для души у него театр, где он играет, и какая-то студия пантомимы, которую он ведет в каком-то колледже. Он мне говорит, что он в меня влюблен, и ведет меня в эту студию какие-то шнурки изображать, какую-то ересь. Но мне было интересно с ним. Мы там дыхание развивали, пластику. Потом стали ходить в Щукинское училище, на спектакли, в театры. У меня была своя жизнь. Порой звонил Мартин, он меня вечно приглашал куда-нибудь «аут», как говорят американцы. То есть в кино, в ресторан, в гости. Я хотела — ехала, хотела — отказывалась. Потом у меня появился еще какой-то мальчик. А к Мартину я приезжала в пятницу вечером, и мы с ним проводили в постели ровно полтора дня. И регулярно звонил Савельев и спрашивал, сколько раз сегодня кончил Мартин — двенадцать или восемь? Он был в курсе всех наших отношений, телефон был в постели, и там же была еда.

И все это было нескончаемо. Я так уставала, что в воскресенье утром, когда я выходила на улицу и вдыхала свежий морозный воздух, я была счастлива. Не буду врать, что я все еще мучилась в постели с Мартином. Но и не кайфовала. Было и было. А потом я поехала домой на каникулы, я должна была развестись с мужем. А потерять мужа, даже самого плохого, для любой женщины — уже депрессия. И для меня тоже, тем паче что Игорь плохим никогда не был. И вот я бросила учиться, я сидела дома, у меня разболелась спина, скорей всего это была невралгия, но меня лечили массажем и таким болезненным, просто до крика. Я лежала на столе, абсолютно голая, в подвальном помещении какой-то больницы, там было холодно, мануальный терапевт тянул мою левую руку в одну сторону, а правую ногу в другую и буквально разрывал меня! Я ревела. Я ездила туда с мамой или одна, и однажды, когда я приехала одна, разделась и легла на стол, этот терапевт вдруг стал меня обнимать, лапать, лезть мне в губы. А от него водкой разит, он в перерывах между сеансами выпивал за ширмой, я видела. Я стала отбиваться от него, а он навалился: «Ну, чего ты? Перестань!» У меня все онемело внутри, хочу кричать и не могу, это как в страшном сне, еле я от него вырвалась. Но у меня наступила фригидность, впервые в жизни я перестала хотеть мужчин. Вообще — никого, по-настоящему. Возвращаюсь в Москву, и тут — этот Мартин, такой роскошный, обаятельный, обнимает меня, трется, как теленок, и чуть не плачет от радости!

А я не могла даже думать о сексе. Он ко мне прикасается, а у меня какой-то рефлекс срабатывает, я не возбуждаюсь, а зажимаюсь в комок. То есть это стандартный рефлекс всех жертв насилия, но я впервые с этим столкнулась, и Мартин очень переживал, он меня просто обволок своей заботой. Он был нежен, терпелив, ласков. И я отошла, ожила, расслабилась. Я поняла: все, он дошел до уровня Игоря, и даже в постели мне стало с ним куда лучше и интересней, чем раньше. Потому что я наконец стала приспосабливать его под себя, а он был податлив, как воск, и легко делал все, что мне было нужно. А я снова была безумно уверена в себе, я стала его учительницей, развратницей и прелестницей. И потом — каждое утро его влюбленные глаза, такое покорит любую женщину. К тому же он умный, обаятельный, постоянно куча комплиментов и безумный восторг по поводу моей особы. Кому это не понравится? Это излечило меня от невралгии, от депрессии из-за развода, даже от фригидности. Я буквально жила на его чувстве ко мне. Однажды ночью просыпаюсь и слышу, что он плачет. Причем я же тогда очень плохо выглядела, я была капризная, никакая. Куча дерьма, на самом деле. А он плачет. Я говорю: «Ты чего ревешь? Тебе сон плохой приснился?» Он говорит: «Знаешь, мне приснилось, что я проснулся утром, а тебя нет. Я протянул руку, а нет твоего тела. И мне стало безумно страшно. От этого страха я действительно проснулся и понял, что первый раз в жизни я хочу жениться и иметь ребенка. И знаю даже от кого». Он рыдал, это были его первые слезы после тех, на вокзале. Конечно, мне это было приятно, это льстило моему самолюбию.