Чтение онлайн

В опубликованной части «Антикоминтерновского пакта» говорилось, что Германия и Япония «будут обмениваться информацией о деятельности Коминтерна и о разъяснительных и оборонительных мерах в связи с этой деятельностью». Здесь говорилось, что обе страны будут «принимать в рамках ныне действующего законодательства строгие меры против лиц, прямо или косвенно внутри страны и за границей состоящих на службе „Коммунистического Интернационала“ или содействующие его подрывной деятельности». В этих целях предполагалось учредить специальную комиссию.

К «Антикоминтерновскому пакту» прилагалось и особое Секретное соглашение, в котором утверждалось, что правительство СССР «стремится к реализации целей „Коммунистического интернационала“ и намерено использовать для этого свои вооруженные силы, что является серьезнейшей угрозой существованию не только государств, но и мира во всем мире». В этой связи японское и германское правительства договорились, что если одна из сторон подвергнется «неспровоцированному нападению» со стороны СССР или ей будет угрожать такое нападение, то другая сторона «обязуется не предпринимать каких-либо мер, которые могли бы способствовать облегчению положения СССР». На период действия соглашения, который был определен в пять лет, Япония и Германия обязались «без взаимного согласия не заключать с СССР каких-либо политических договоров, противоречащих духу настоящего соглашения» [318] .

Объявление о том, что Германия и Япония ведут переговоры и готовятся заключить между собой соглашение против Коминтерна, совпало с окончанием длительных переговоров между СССР и Японией по поводу заключения новой Рыболовецкой Конвенции. Предполагалось, что она будет вскоре парафирована и направлена на подпись японскому императору. В этой связи народный комиссар СССР по иностранным делам Михаил Литвинов направил большое письмо Генсеку ЦК ВКП(б) Сталину. Литвинов полагал, что Советскому Союзу не следует затягивать подписание Рыболовецкой Конвенции, так как это не предотвратит заключение «Антикоминтерновского пакта», но осложнит отношения СССР и Японии. «Заключение рыболовного соглашения, — писал Литвинов, — несомненно, будет крупным положительным фактом в наших отношениях с Японией и объективно укрепит позиции японских умеренных кругов, являющихся противниками политики военщины в отношении СССР». Сталин согласился с этими доводами, и 13 ноября 1936 года Политбюро приняло решение о подписании с Японией Рыболовецкой Конвенции [319] .

В 1937 году обстановка на Дальнем Востоке резко обострилась. Япония завершила подготовку к новому витку своей экспансии. Летом 1937 года японские войска без объявления войны вторглись в центральные районы Китая и в течение нескольких месяцев взяли под свой контроль многие крупные города и несколько провинций в этой части Китая. Здесь началась большая война, в которой японским дивизиям противостояла армия гоминьдановского правительства, возглавляемая Чан Кайши, и Красная Армия, созданная в советских районах Китая и возглавляемая Мао Цзэдуном и Чжу Дэ. Эта армия была переименована вскоре в Народно-освободительную армию Китая. Между Чан Кайши и Мао Цзэдуном было подписано соглашение о сотрудничестве в борьбе против японской агрессии. Симпатии Советского Союза были, естественно, на стороне Китая, которому наша страна стала оказывать не только моральную поддержку. Одновременно были приняты решения о быстром и существенном укреплении военного потенциала на советском Дальнем Востоке. Но и Япония усиливала свое военное присутствие на Дальнем Востоке, в том числе и на советско-маньчжурской и советско-корейской границах.

Еще в 1936 году на советско-маньчжурской границе произошло несколько крупных инцидентов. В 1937 году эти инциденты участились. Предметом особого разбирательства на Политбюро стало весьма воинственное заявление японского генерала Садао Араки, который в интервью корреспонденту «Ассошиэйтед Пресс» почти открыто призывал к войне Японии против СССР. Сталин, однако, стремился не допустить ухудшения отношений СССР и Японии. Он требовал не поддаваться на провокации и не создавать излишних трудностей для японского рыболовства и для работы японских концессий на Сахалине.

7 апреля 1937 года Сталин отправил в Хабаровский крайком шифрограмму, в которой говорилось: «По достоверным данным, прокурорские власти Сахалина практикуют всякие провокационные придирки в отношении японцев и без нужды обостряют отношения с ними. По тем же данным, местные власти ввели провокационную систему пропусков для японцев за пределами концессии. Эти и подобные им незаконные и провокационные меры дают повод внешнему миру обвинять СССР в желании ликвидировать концессии, отменить односторонним актом договор с Японией и тем довести дело до военного конфликта. ЦК ВКП(б) разъясняет, что подобная провокационная практика идет вразрез с политикой партии и играет на руку милитаристским элементам Японии. ЦК ВКП(б) обязывает вас и обком принять срочные меры по ликвидации подобной провокационной практики» [320] .

Тем не менее напряжение на границе возрастало, и как Советский Союз, так и Япония увеличивали в приграничных районах свои вооруженные силы. Как стало известно уже после войны, еще в 1937 году Генеральный штаб японской армии подготовил так называемую «Красную книгу», с которой был ознакомлен только старший офицерский состав Квантунской армии. Это сборник материалов, подобранных таким образом, чтобы дать японским офицерам наглядное представление о Красной Армии и подготовить их к будущим военным действиям против СССР. С этой же целью военным министерством Японии начал издаваться специальный военный журнал. В части офицерских училищ был введен для обязательного изучения русский язык. Генеральным штабом был в 1937 году уточнен, по данным разведки, план «Оцу», в котором намечалась не только концентрация крупных вооруженных сил в Маньчжурии, но и военные действия против СССР и Монголии [321] .

Массовые репрессии, которые проводились в СССР в 1937–1938 годах, привели к появлению перебежчиков, главным образом из числа советских дипломатов, военных, а также деятелей НКВД и разведки. В конце мая 1938 года с территорий Монголии на автомобиле в расположение японских войск перебежал майор из штаба 36-й мотопехотной дивизии Фронтямар Францевич, от которого японская разведка могла получить немало сведений о тактике, вооружении и организационной структуре Дальневосточной армии [322] . 13 июня 1938 года из расположения одной из советских пограничных застав бежал и сдался маньчжурским пограничникам начальник Управления НКВД всего Дальневосточного края Генрих Люшков, комиссар государственной безопасности 3 ранга. Он заявил, что расскажет японцам все, что знает, а знал Люшков очень много, так как уже давно занимал в НКВД крупные посты — на Украине, Северном Кавказе, в союзном ГПУ. На Дальнем Востоке под руководством Люшкова только что закончилась депортация корейцев и китайцев в Среднюю Азию. По сведениям Люшкова, Советский Союз уже сосредоточил на Дальнем Востоке армию из 20 дивизий, которую могли поддержать более 2 тысяч самолетов. В портах Находки и Владивостока имелось уже более 90 больших и малых подводных лодок. Вместе с забайкальской армией и частями НКВД вооруженные силы СССР имели к востоку от Байкала более 400 тысяч человек. Эти цифры были даже больше, чем предполагали в японском генеральном штабе [323] .

Граница СССР и Маньчжурии не была в 1937–1938 годах демаркирована, и это создавало почву для разного рода конфликтов и провокаций. Так, например, еще в 1937 году японцы попытались захватить несколько принадлежавших России островов на реке Амур. В начале июля 1938 года японцы сделали попытку провести связь к высотам Заозерная и Безымянная недалеко от озера Хасан. Пограничные столкновения переросли к концу месяца в столкновения регулярных частей на уровне нескольких рот и батальонов.

31 июля 19-я дивизия японской армии сумела оттеснить советские части и захватить Заозерную и Безымянную. 1 августа 1938 года нарком обороны СССР К. Ворошилов передал по телеграфу приказ: «В пределах нашей границы смести и уничтожить интервентов, занявших высоты Заозерная и Безымянная, применив в дело боевую авиацию и артиллерию».

В это время в районе боевых действий уже находилась командующий ОКДВА маршал В. Блюхер, начальник Политуправления Красной Армии Л. Мехлис и комкор Г. Штерн. У Блюхера еще раньше возникли некоторые сомнения насчет правомерности действий пограничников, он медлил с решительными действиями и даже потребовал ареста начальника пограничного участка за то, что тот якобы нарушил границу на несколько метров. Но Мехлис категорически возражал против действий Блюхера и направил на этот счет несколько шифрованных телеграмм в Москву — Ворошилову и Сталину. Депеши с личной критикой Блюхера направил в Москву и М. Фриновский, который в то время занимал пост начальника погранвойск НКВД и был одним из заместителей наркома внутренних дел Н. Ежова.

1 августа 1938 года состоялся прямой телефонный разговор между Сталиным и Блюхером. Этот разговор был записан, но опубликован только в 2004 году. В Москве рядом со Сталиным у аппарата находились Ворошилов и Молотов. Блюхер начал докладывать Сталину обстановку. Он, в частности, сомневался в необходимости бомбардировки японских военных частей, так как при этом могли пострадать и некоторые из корейских поселков. Но Сталин прервал Блюхера. «Прошу извинения, что прервал вас, — сказал Сталин. — Скажите, т. Блюхер, честно, есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами. Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание, я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля. Мне непонятна ваша боязнь задеть бомбежкой корейское население, а также боязнь тумака. Какое вам дело до корейцев, если наших людей бьют пачками японцы? Что значит какая-то облачность для большевистской авиации, если она хочет действительно отстоять честь своей Родины. Жду ответа». Блюхер снова пытался объяснить Сталину обстановку, но Сталин опять прервал эти объяснения и приказал действовать несмотря ни на какие трудности. Всех японцев и всю их материальную часть истребить. «Если там где-то попадутся корейцы, китайцы, французы, англичане — бить всех безразлично. Товарищ Блюхер должен показать, что он остается Блюхером Перекопа…» «Свой долг мы выполним», — ответил Блюхер [324] .