Чтение онлайн

Я кивнул, испытывая легкое беспокойство.

— У вас острый слух к языкам.

— Полагаю, это приходит с мореплаванием. Я слышал все языки на свете. На половине из них я могу говорить и вслепую. — Он собрал страницы рукописи обратно и вернул их на полку. — Ну, я сказал, что присмотрю за ним, если хотите, и это имел в виду. И обещаю, что не буду подглядывать за главами, которые вы нам не читали, — серьезно добавил он. — Но вы должны продолжать в том же духе. Ради людей, если не ради всех нас. Они выпустят из меня кишки, если я заставлю их вернуться к «Кровавым путешествиям Гулливера», а о «Робинзоне Крузо» мы даже не говорим.

— Я… постараюсь. — Я улыбнулся про себя, не без удовольствия подумав о том, что люди, сидящие внизу, — какими бы грубыми ни были их вкусы, — предпочли мои каракули трудам Свифта и Дефо. — Хотя следует понимать, что мои обязанности хирурга всегда имеют первостепенное значение.

Мортлок с нежностью посмотрел на Рамоса, который снова успокоился. — Капитан Вэнни говорит, что нам повезло с кораблем. Я сожалею о коронеле, что он оказался пострадавшим, но теперь это будет нашей единственной неудачей, запомните мои слова.

— Для умного человека, Мортлок, в вас есть прискорбная склонность к суевериям.

— Боюсь, это еще одна черта, которая приходит с пребыванием в море, — без обиняков ответил он. — Вы сами в этом убедитесь, если будете заниматься этим достаточно долго.

— Очень сомневаюсь, что моя морская карьера продлится долго, — ответил я.

Довольный тем, что Мортлок присмотрит за моим пациентом, я собрал свою одежду для палубы и надел столько слоев, сколько было возможно, прежде чем предстать перед свирепым ветром и волнами. Я застегивал пальто, когда в иллюминаторах моей каюты сверкнула молния. Я ждал, что вот-вот грянет гром, но, должно быть, шум корабля заглушил его.

— Молнии бывают всегда, — пробормотал я себе под нос, как будто в этих словах была скрыта какая-то глубокая истина.

То, как далеко мы забрались на север, не было ни моей профессиональной заботой, ни моим личным интересом. Последняя определенная точка отсчета, которую я запомнил, была, когда мы остановились в Бергене, чтобы пополнить наши запасы, но с тех пор мы плыли вдоль норвежского побережья еще десять дней, продвигаясь на север на расстояние от сорока до шестидесяти миль за каждые двадцать четыре часа. Однако наш курс редко был прямым, поскольку ветер дул со стороны Северного полярного круга, и капитану Ван Вуту приходилось прокладывать трудоемкий зигзагообразный маршрут.

Я замечал изменения курса и крена судна примерно первые двадцать раз, когда они происходили: над моей каютой всегда раздавались крики и топот ног, когда переставляли паруса. В конце концов — как и все ритмы и распорядок морской жизни — эти нарушения перестали поддаваться сознательному наблюдению, за исключением тех случаев, когда они заставляли меня терять равновесие или опрокидывали свечу на стол.

То, что мы действительно находились далеко к северу от Бергена — возможно, в четырехстах или пятистах милях, — стало совершенно очевидно, как только я поднялся по трапу (я бы назвал его трапом кают-компании), который привел меня на верхнюю палубу, или квартердек. Ветер хлестал меня с нарастающей, безличной злобой, по мере того как я поднимался ступенька за ступенькой, пока его яростная сила не обрушилась на все мое тело.

Обшивка была обледенелой. Штурвал находился ближе к корме, чем трап, поэтому мне пришлось сопротивляться порывам ветра, который заставлял меня скользить по квартердеку. К этому моменту, однако, я научился подражать устойчивой позе бывалых матросов, расставлявших ноги, не только потому, что эта привычная поза помогала продвигаться по качающейся, скользкой палубе, но и потому, что она помогала бороться с морской болезнью, которой я оказался чрезвычайно подвержен. Людям казалось забавным, что из всех болезней, которые могли постигнуть их врача, я страдал от той, от которой не было готового лекарства, кроме времени.

Я прошел по продуваемому ветром квартердеку. Заметил троих мужчин, стоявших рядом у штурвала. Одним из них был капитан, другим — Топольский (ни один другой мужчина не обладал таким телосложением), но третьего было трудно опознать. Я не думал, что это была миледи Косайл или кто-то из старших офицеров, так что, за исключением Рамоса, оставался один из двух других мужчин, которых Топольский доставил на борт: месье Дюпен или герр Брукер, оба они были примерно одинакового роста. Я продолжал осторожно продвигаться вперед, позволив своему взгляду подняться к парусам, такелажу и небесным глубинам за ними. Было десять часов вечера, и небо было чистым, неподвижным и прозрачным. Высоко над нами висела Полярная звезда, и полная луна превращала корабль в мерцающее призрачно-голубое видение, призрачное, за исключением тех мест, где виднелось оранжевое пятно от жаровни, фонаря или поднесенной ко рту качающейся трубки.

По левому борту простиралась необъятная темная, покрытая пеной вода, раскинувшаяся до самого черного горизонта. По правому борту, к востоку от нас, возвышалась сплошная стена морских утесов, скалистых и бесплодных, подчеркиваемых полосами прибоя. Мы находились примерно в миле от этих скал и плыли рядом с ними — с учетом зигзагообразного курса корабля — с тех пор, как покинули Берген.

Время от времени попадались бухточки или островки, которые скрашивали скуку, но общее впечатление было каким-то унылым повторением одного и того же рисунка, как будто из рулона обоев сделали сплошную тошнотворную полоску. Я удивлялся, как даже самый опытный штурман может быть уверен в нашем нынешнем местоположении. Ван Вут показал мне свои карты сразу после Бергена. Сначала они казались составленными довольно точно, когда каждая крошечная деталь побережья была нанесена на карту и названа, но затем с увеличением широты становились все менее детальными. Несколько дней назад он перестал определять острова и бухты, полагаясь вместо этого на звездные измерения и сверяясь с хронометрами и таблицами. Это было легче сказать, чем выполнить на корабле в бурных водах, часто под облачным небом.

Я оказался в пределах слышимости разговора трех мужчин и опознал Дюпена как третьего члена группы. Ван Вут держал руки на штурвале, Топольский — рядом с ним; обветренные черты капитана освещались слабым светом его трубки. Если бы его нарисовал Рембрандт, он вполне мог бы сойти за какого-нибудь библейского патриарха-стоика невероятного возраста. Капитану было около пятидесяти, но выглядел он старше, как это часто бывает с людьми, долго пробывшими в море. У него была борода и похожие на выступы торчащие усы, жесткие, как щетина старой и надежной метлы.

— Как поживает коронель Рамос, доктор Коуд? Мастер Топольский сказал мне, что вы просверлили ему мозги.

Английский капитана был безупречен, но он все же смягчал произношение: «поживает» превратилось в «поживаеть», «ему» — в «емю» и так далее.

— Простая трепанация, которая, я надеюсь, приведет к желаемому результату.

— Он действовал как человек, который очень хочет оправдать свои затраты, — пожаловался Топольский капитану.

— Уверен, что мы можем положиться на здравый смысл доктора.

— Я буду рад… при условии, что он не будет настаивать на том, чтобы просверлить остальных.

Топольский был намного ниже и шире в плечах, чем капитан. — У меня телосложение казака-борца, — заверил он меня в начале нашего знакомства, когда я заметил, как быстро он запыхался, поднимаясь и спускаясь по трапу. Да, подумал я, но только в том случае, если этот гипотетический борец провел целый год, предаваясь грандиозным пирам и героическим приступам безделья. Возможно, в нем действительно текла казацкая кровь, но в Топольском было так много хвастовства и обмана, что я не воспринял ни одно из его утверждений как доказанный факт. Он очень хорошо говорил по-английски и по-французски и явно проводил время в Лондоне и Париже. По-русски он говорил только для того, чтобы выругаться, хотя часто упоминал о своем знакомстве с императорским двором. — Ах, да, как однажды призналась мне сама Екатерина… или — Это напоминает мне изысканный предмет искусства, который сам Петр показывал мне в частной пристройке Эрмитажа… — и тому подобное. Однако при попытке уличить его в чем-либо — например, в том, когда он в последний раз был в России, и что заставило его искать славы в других местах, — быстро и умело уклонялся от этой темы.