Национал-большевизм
Шрифт:
С этой точки зрения приходится признать, что истекшие восемь лет достаточно твердо ограничили поле непосредственного распространения и влияния Октября. Он охватил собою лишь Россию, да и то пока в несколько суженных границах. Дальше России революция не пошла. Конечно, она отразится и уже отражается в мире; но отражается косвенно и преломленно, а не прямо и не по задуманному. Отражается примерно так же, как в свое время Великая Французская Революция отозвалась на государствах старой Европы. «Непосредственное воздействие» не удалось. Началось эволюционное просачивание основных революционных идей на пространстве десятилетий.
Советские лидеры сами ясно отдают себе отчет в факте «стабилизации капитализма» на Западе. Отсюда неизбежно меняется и стиль советской внешней политики. Силою вещей она принуждена замыкаться в государственные, национальные рамки. Методы Чичерина теперь все менее отличаются от обычных приемов мировой дипломатии. И в то же время с неудержимой неизбежностью Наркоминдел вытесняет собою Коминтерн. Такова обстановка: судя по всему, всерьез и надолго.
Активность внешней политики Москвы перенесена с Запада на Восток. Здесь осуществляется комбинированное давление всех революционных факторов в далекой надежде окольным путем зажечь всемирный Октябрь. Но на Востоке даже и самые цели — по крайней мере, реальные, близкие, — лишены действительно интернационалистского духа. Задачи советской восточной политики — национальное пробуждение колониальных народов. В нем — наш исторический своеобразный реванш (о, отнюдь не «империалистический»!) за Брест и Версаль, за Ригу и Лозанну. Возможно, что России здесь удастся в известной мере осуществить свою провиденциальную миссию. Но не значит ли это, что и здесь Октябрь фатально национализируется?
Восток — человеческий океан, неисчерпаемый резервуар человеческого материала. Огромны азиатские масштабы. «Европа — это кротовая нора — говорил Бонапарт Буррьену после 18 фруктидора; только на Востоке бывают великие империи и великие революции, — там, где живет семьсот миллионов людей» Поворачиваясь лицом к Азии, Россия включает себя в могущественнейшие токи современного исторического периода.
И Запад начинает чувствовать это, и туманится заботой и тревогой. Словно в нынешних глухих громовых раскатах он уже смутно узнает давнее, знакомое ему «наследье роковое»:
«После великих потрясений войны, глубоко всколыхнувших социальное равновесие внутри всех стран, все еще не миновала опасность революционных кризисов… Упорная пропаганда, субсидируемая и направляемая Москвой, распространяет свои интриги по всему земному шару. Здесь она стремится разжечь социальную ненависть, там — разнуздать националистические страсти, и фактически, под маской Третьего Интернационала, служит развитию национальной русской экспансии на ее великих исторических путях. Перед лицом Европы, утомленной войной и нуждающейся в порядке и труде, московский советизм выдвигает Революционную Церковь, повсюду имеющую своих верных, свои воинствующие организации, и воспаленному воображению, жаждущему идеала, преподносящую мистику мира и всеобщего братства»… («Revue des deux Mondes», 1 декабря 1924 г.).
И еще:
«Между планами Ленина и Зиновьева, готовящих триумф Третьему Интернационалу через русскую державу и славу русской державе через Третий Интернационал, — между этими планами и мистическим панславизмом Достоевского, провидевшего в России Третий Рим, призванный возглавить народы земли, — нет существенной непримиримости, даже значительного различия, особенно в области практических действий» («Revue des deux Mondes», 15 июля 1925 г.).
Что за странный бред? Или уже все путается в голове испуганного парижанина? Иль уж и впрямь так страшен призрак вездесущей России, многоликой, как Протей или наш былинный Вольга, и все же единой и равной себе, как Вечная Идея Платона?..
Что же касается методов советской восточной политики, то не нужно быть пророком, чтобы предсказать их неизбежное преображение, уже на наших глазах начинающееся. Оно повторит, в общем, эволюцию европейской политики Москвы: от Коминтерна к Наркоминделу. По мере стабилизации национальных сознаний у колониальных народов, естественно, придется переходить к чисто государственным способам связи с ними, помощи им, влияния на них. Просто потому что именно эти способы окажутся наиболее эффективны. Развитию этого процесса будет, вероятно, способствовать и непрерывное косвенное давление стабилизированного западного капитализма.
«Но, — скажут, — где же национализация, раз упразднена сама Россия? Какая же национализация в интернациональном СССР?»
Острый, серьезный вопрос. Но, ближе в него вдумавшись, убеждаешься, что он далеко не так страшен, каким представляется с первого взгляда.
Не говоря о том, что даже и «словесно» львиная доля Союза географически занимается Российской Федеративной Республикой, — самая национализация Октября по существу своему есть процесс, конечно, весьма своеобразный и сложный. Он не есть реставрация старой императорской России и не может ею быть. Не может и не должен.
Национализация протекает многими каналами, по многим желобам. Идет культурно-национальное оживление народов России. «Интернационализм» сосредоточивается там, где ему и быть в данном случае надлежит: в сфере государственности. Москва — объединяющий государственный центр, и она зорко «стоит на страже». Ученые различают «государственную нацию» от «нации в культурном смысле», а эту последнюю — от «национальности». На наших глазах формируется советская государственная нация, а поскольку исторически и политически «советизм» есть русская форма, образ «российской» нации, — вывод напрашивается сам собой…
Но «культурно» — оживают «языки, сущие по всей Руси великой». И пусть оживают, освобожденные «интернационализмом». Вряд ли можно теперь настаивать на целесообразности «руссификаторской» политики петербургского стиля, стремившейся к непременному культурному обезличению государственно подчиняемых национальностей. Хорошо, когда происходит русение, а не «руссификация». Эти понятия нужно и нетрудно различать: первое органично и естественно, вторая механична и насильственна.
Правда, в настоящее время замечается чересчур уже резкая реакция против петербургского «империализма»: вместе с водой словно готовы подчас выбросить и самого ребенка из ванны. Но эта «готовность» заведомо теоретична и худосочна: не таков «ребенок»…
Нехорошо искусственно подавлять «языки». Но столь же плохо и искусственно насаждать. И в первом, и во втором случае неизбежен здоровый естественный протест жизни. Искусственно воздвигаемые карточные домики имеют свойство рушится при первом дуновении.
Революционная доктрина побаивается «шовинизма господствующей нации» и склонна иногда препятствовать ее культурно-историческому «самоопределению», принося его в жертву даже «выдуманным» культурно-национальным призракам. Это — понятные крайности эпохи. Они преходящи, хотя и опасны. Но суть ее — не в них.
Конечно, если культурно пробуждаются туркмены или калмыки, — как же не проявлять признаков культурного оживления русским? Вчитайтесь в современную русскую поэзию, современную советскую (русскую!) литературу:
Не нищий оборвыш, Не кучи обломков Не зданий пепел! Россия вся — Единый Иван, И рука у него — Нева, А пятки — Каспийские степи… Красноармейца можно отступить заставить, Коммуниста сдавить в тюремный гнет, Но такого — в какой удержать заставе, Если такой шагнет?!