Мода на невинность
Шрифт:
– Что ты придумываешь, каких всяких... Вийон. Франсуа Вийон.
– Ах, наша принцесса читает Вийона? Замечательно... теперь у меня есть ориентиры.
– Да ну! Уже взял кто-нибудь... я так пришла, на всякий случай. Очень не хочется с Марком связываться.
– Марк – мужчина серьезный. Но это ерунда... хочешь, я и ему морду набью? Пусть не расстраивает таких милых девушек... Он колдун.
– Что? – Я полезла под скамейку. Но там валялись только окурки от сигарет и пивные крышки. Трава была мокрой и тяжелой от росы. И я подумала, что книжка если и найдется, то в самом плачевном состоянии.
– Нет, правда – он колдун. Как Брюс при Петре Первом... У него всю ночь в библиотеке свет горел. Что он там делал? Ответ однозначный...
– Бессонница... Или ему жалко тратить время на сон, – вдруг с вдохновением произнесла я. – Лето такое короткое...
– Для него нет времен года, – возразил Глеб. – Только библиотечно-библиографическая наука. Он пустоцвет.
– Кто? Ищи там, под кустами...
– Пустоцвет. Послушай, как твоя книга могла оказаться в кустах? – Он полез в заросли уже отцветшей сирени и принялся декламировать с комической интонацией: – «Скажите, где, в стране ль теней, дочь Рима, Флора, перл бесценный? Архилла где? Таида с ней, сестра-подруга незабвенной? Где Эхо, чей ответ мгновенный живил когда-то тихий брег, с ее красою несравненной?..»
Я шарила в мокрой траве.
– Тебя можно спросить? – крикнула я.
– Спрашивай... – милостиво ответил он и принялся завывать с прежней силой: – «Где Элоиза, всех мудрей, та, за кого был дерзновенный Пьер Абеляр лишен страстей и сам ушел в приют священный...» Где, ну где, елки-палки?! Я нашел штопор и инструкцию к электрочайнику. Но инструкция в ужасном состоянии, в нее кто-то заворачивал селедку...
– К тебе женщины не пристают?
– Пристают, – легко согласился он. – Прямо на улице подходят и пристают. Как к Иосифу Прекрасному, почти по Библии...
– Я так и думала. Уж слишком ты красавчик... А ты что в ответ?
– Это в зависимости от внешних данных пристающей. Если она мне нравится... Оля, это шутка, только маме не передавай! – вдруг всерьез встревожился он. – Она меня налысо подстрижет, она уже грозилась!
– Ладно...
Он так гримасничал и кривлялся, раздвигая ветки и обшаривая кусты, что я не могла не смеяться, и пропажа книги уже не казалась мне такой неприятностью.
– «Где Бланка, лилии белей, чей всех пленял напев сиренный? Алиса? Биче? Берта? – чей призыв был крепче клятвы лэнной?»
– Какой напев? Крепче какой клятвы?
– Ты меня поражаешь! – возмутился он. – Так плохо разбираться во французской поэзии! «Сиренный» – это от слова «сирена», а «лэнной»... я не помню, что-то из средневековых реалий...
– Так плохо разбираться во французских реалиях! Черт, меня крапива ужалила...
– Сочувствую... «Где Жанна, что познала, пленной, костер и смерть за славный грех? Где все, владычица вселенной? Увы, где прошлогодний снег!» – завопил он торжествующе и грозно, вылезая из зарослей сирени. – Я нашел.
– О, спасибо...
Книга почти не пострадала, лишь слегка покоробилась от сырости.
– Ты меня просто спас.
– Не надо, Супермену не нужны благодарности, – скромно поклонился он. – И, вообще если что – в любую минуту он придет на помощь...
Мы с Глебом вернулись домой, когда утро уже нельзя было назвать ранним, оно стало просто утром, и нас ожидал небольшой сюрприз.
Внизу, у крыльца, стояли тетушка с Любовью Павловной – мрачные и очень серьезные.
– Телеграмма пришла, – быстро сказала тетушка, не дожидаясь наших с Глебом вопросов. – Полчаса назад принесли. А ты где была?
– Вот, книгу искали, – я потрясла томиком Вийона. – Вчера потеряла... Что за телеграмма?
Я приготовилась к ужасным известиям, которые, как мне показалось, должны касаться меня, но Любовь Павловна меня разочаровала.
– Телеграмма от Акима Денисовича, Клавке. Что он уходит и все такое...
– Да пошли они все! – тут же сердито заорал Глеб. – Так и надо этой Молодцовой, она ведьма настоящая и про всех сплетничает...
– Глеб, Глеб! – заломила руки Любовь Павловна, призывая внука к сдержанности.
– Куда уходит Аким Денисович? – спросила я.
– Да к этой своей, новой, – скорбно сообщила тетушка. – Клава очень в лице переменилась, когда с утра пораньше... Мы только встали, и вдруг звонок – телеграмма... Но почему телеграмма? Мог бы и так передать, ведь просто на другой конец города переселился. Она побледнела и рукой за сердце схватилась...
– У нее нет сердца, – хладнокровно парировал Глеб. – Я слышал, как она о маме плохо говорила... Так ей и надо!
– Иди к себе, нечего тут... – сказала ему Любовь Павловна. – Это вообще не для детских ушей.
– Да, было много всякого сказано, – многозначительно произнесла тетушка, кивнув на окна Молодцовой.
– Ладно, давайте расходиться, все интересное уже закончилось...
– Нет, но каков наш казанова – прислал телеграмму, и в такую рань... Он часто на рассвете заявлялся, бедная Клава его ждала каждый раз, спать не ложилась, а тут – на тебе!
– Чтобы не ждала, – вставил Глеб.
Мы собрались уже расходиться, как из дома вышла Инесса – в длинном шелковом халатике, сонная и очень хорошенькая.
– Просьба оставаться на своих местах, – сообщила она. – Борьку я заперла в его комнате, папа спит – думаю, не проснется, а нам лучше отойти отсюда подальше.
– Да что случилось? – перепугалась тетушка. – Вроде тихо...
– Клавдия Стапановна достает с антресолей соляную кислоту.
– У нее есть соляная кислота? – удивился Глеб. – Класс!
– Это же очень опасно! – закричала Любовь Павловна. – Надо вызвать... надо срочно кого-нибудь вызвать!
– Поздно. Она уже выходит. Главное, не спугните ее, а то банка очень тяжелая...
Мы все немного отступили от крыльца.
И тут на пороге появилась мадам Молодцова, в своем любимом розовом платье, с огромными серьгами. Прическа у нее выглядела весьма странно – как будто она только что сняла бигуди и забыла причесаться – кольца волос торчали в разные стороны, напоминая оборванные провода. Когда она повернула голову, я увидела, что так оно и есть – на макушке ее торчит пара бигудей, которые она, видимо, не заметила.
– Милочка, вы куда? – робко проблеяла тетя Зина.