Чтение онлайн

Магги обрадовалась этой увертке Филиппа. Лицо ее невольно обнаружило ее чувства. Он – заметил это и они молча разошлись. Филипп очень хорошо сознавал положение дела и опасался, не слишком ли самовольно он старался приобрести влияние над Магги. Но нет! Он уверял себя, что его побуждение не были эгоистические.

Он имел мало надежды на взаимность ее чувств; он только полагал, что для нее же будет лучше, когда она вырвется из этой неволи, причиняемой семейными дрязгами, что это время не было потеряно, что она имела случай развить свои умственные способности сношениями с человеком, которой стоял гораздо-выше той невежественной среды, в которой ей суждено было вращаться. Нам стоит только мысленно проследить все последствия наших действий, чтоб найти какое-нибудь основание, которое бы совершенно оправдывало это действие. Принимая на себя роль провидение, которое располагает последствиями, или философа, который их предвидит, мы всегда можем, делать только то, что нам приятно. Точно таким же образом и Филипп оправдывал свои усилия превозмочь то отвращение, которое Магги питала к скрытности и к той двойственности в жизни, которая бы причинила новые бедствия тем, кто имел самые священные права на нее.

Но в нем был излишек страсти, который делал его пристрастным. Желание видеть Магги нашло в нем характер необузданной жадности, с которою люди, страждущие нравственно и физически, цепляются за малейший призрак удовольствия и счастья.

Он не имел счастья в жизни, как другие; он даже не мог пройти в толпе незамеченным – нет, ему суждено было быть всегда напоказ, каким-то печальным исключением, предметом всеобщего сожаление. Даже и для Магги он был исключением: было ясно, что ей и в голову не приходила мысль, что он мог быть ее любовником.

Но не будем слишком строги к Филиппу.

Некрасивые и уродливые люди нуждаются в необыкновенных добродетелях, потому что им должно быть очень неловко без них; но также, с другой стороны, и предположение, что физические недостатки производят необыкновенные добродетели, подобно тому, как животные получают более обильную шерсть в холодных климатах, кажется, немного натянуто. Много говорят об исключениях, которым подвергается красота; но мне кажется, что они находятся в таком же отношении к тем, которым подвергаются люди, лишенные красоты, как пресыщение на пиру, где все льстит чувствам, относится к невоздержанию, возбуждаемому голодом. Не считается ли Башня Голода самым страшным мучением, которое только может выпасть на долю человека? Филипп, никогда не знал, что такое любовь матери, та любовь, которая изливается на нас тем обильнее, чем мы более в ней нуждаемся, и жмется к нам тем нежнее, чем сомнительнее кажется нам успех в жизни, и сознание отцовской любви и снисходительности омрачалось в нем сознанием его ошибок. Воспитанный вдали от практической жизни и от природы, одаренный почти женскою чувствительностью, он питал то отвращение к светской жизни и чувственным наслаждением, которое свойственно многим женщинам; а единственные родственные отношение его, как сына, были ему чем-то вроде болезненной раны. Есть что-то поражающее, болезненно-неприятное в человеческом существе, представляющемся исключением из общего круга явлений до-тех-пор, пока нравственная сила не восторжествует в нем; а в двадцать-два года это еще невозможно. Эта сила присутствовала в Филиппе. Но, ведь, и солнце светит тускло сквозь утренний туман.

В первые дни следующего апреля, почти чрез год после только что описанной нами сцены расставание, хотя и очень сомнительного, мы опять видим Магги в Красном-Овраге. Она только что входит туда сквозь группу сосен. Но теперь не вечер, как в прежнее ее посещение, а ранние часы полудня. Холодный весенний воздух заставляет ее кутаться в широкую шаль и ускоряет ее шаги, хотя она и по-прежнему ежеминутно повертывается, чтоб любоваться своими любимыми деревьями. Ее взгляд несколько оживленнее прошлогоднего, а чудная улыбка мелькает на ее губках, как будто она готовит кому-нибудь, кого она ждет, веселую, забавную речь. Тот, кого она ждала, не заставил себя долго ждать.

– Возьмите вашу «Коринну», – сказала Магги, вынимая из-под шали книгу. – Вы правы были, говоря, что она мне не сделает никакого добра; но вы ошиблись, полагая, что я бы желала быть на ее месте.

– Неужели, Магги, вы не желали бы быть десятой музой? – отвечал Филипп, взглянув на нее таким взглядом, каким мы смотрим на расходящиеся черные, тяжелые тучи, обещающие нам опять зрелище светлого, голубого неба.

– Ни за что! – смеясь, подхватила Магги. – Музы, я думаю, очень незавидные богини: они обязаны всегда таскать с собою свитки пергамента и музыкальные инструменты. Притом, если б я была музой и носила с собою арфу, то, вы знаете, в нашем климате надо было бы непременно всегда иметь ее в зеленом футляре, а это с моею памятью невозможно: я бы на всяком шагу теряла его.

– Так вы разделяете мою нелюбовь к Коринне?

– Я не кончала книги, – сказала Магги: – как только я дошла до того места, где является эта блондинка, читающая книгу в парке, я кинула книгу и решилась более не читать. Я предвидела, что эта белокожая девушка отнимет у Коринны ее любовь и сделает ее несчастной. Я решилась более не читать книг, в которых все счастье выпадает на долю блондинок. Я начинаю иметь против них предубеждение. Если б вы теперь могли мне дать какой-нибудь роман, в котором бы и брюнетки были бы счастливы. Это мне необходимо для равновесия. Я хочу непременно отомстить за всех этих Ребекк, Флор, Мак-Анвер, Мин и всех других несчастных черноволосых девушек. Так как вы мой наставник, то вы должны спасти меня от предубеждений и пристрастий; вы так много всегда против этого говорите.

– Может быть, вы сами лично отомстите за всех брюнеток, лишив вашу кузину Люси всех ее поклонников. У ней наверно теперь есть какой-нибудь прекрасный обожатель; он теперь у ног ее, он раб ее. Но достаточно вам показаться – и ваш свет совершенно затмит и уничтожит мерцающий блеск вашей хорошенькой, маленькой кузины.

– Филипп, нехорошо принимать за серьезное всякую шутку, – отвечала Магги, несколько обидясь: – зачем применять тотчас к жизни всякий вздор, который сорвется с языка? Точно, я в своих старых платьях, без всякого таланта или знание, могу быть соперницею моей хорошенькой Люси, имеющей столько прекрасных дарований, так отлично-образованной и которая в десять раз красивее меня. Уж я не говорю о том, была ли бы я так подла, чтоб желать быть ее соперницею. К тому же, я никогда не бываю у тетки Дин, когда у них гости. Милая же Люси только из доброты сердца и любви ко мне иногда к нам приезжает и заставляет меня по временам и ее посещать.

– Магги, – сказал с удивлением Филипп: – это на вас не походит: все брать за чистую монету. Ведь я пошутил. Должно быть, вы были сегодня утром в Сент-Оггсе и потому что-то скучны.

– Ну, если вы это сказали шуткой, так плохая она шутка, улыбаясь, – заметила Магги. – Я приняла ее за выговор; я думала, что вы хотите напомнить мне, что я надменна и желаю, чтоб все меня обожали. Нет, право не потому я сочувствую блондинкам, что у меня самые черные волосы, а потому, что они несчастны, а я всегда сочувствую несчастью. Если б блондинка была покинута своим любовником, я бы ее любила; я всегда, читая романы, на стороне покинутой любви.

– Так вы никогда не имели бы духу покинуть любовника? – спросил Филипп, несколько краснее.

– Право не знаю, – отвечала Магги, несколько запинаясь; потом, улыбнувшись, она прибавила: – впрочем, кажется, я могла бы отвергнуть его, если б он был очень надменный; и то если б он впоследствии смирился сердцем, то я бы возвратила ему свою любовь.

– Я часто думал, Магги, – сказал Филипп с некоторым усилием: – что вы скорее бы полюбили именно такого человека, которого никакая другая женщина не полюбила бы.

– Это зависело бы от того, за что другие не любили бы его, смеясь, – отвечала Магги. – Он мог бы быть очень неприятен; он бы например, мог ходить всегда со стеклышком в глазу и строить от этого очень смешные рожи, как молодой Тори. Я не думаю, чтоб другие женщины любили это, но я все-таки не чувствую никакого сожаление к нему. Мне никогда не жаль надменных людей; по-моему, они находят счастье в своем собственном высокомерия.

– Но положим, Магги, что это был бы человек вовсе не надменный и гордиться ему было бы не чем, если б он имел какой-нибудь физический недостаток и при всем том видел в вас звезду своей жизни, любил бы, обожал бы вас до того, что считал бы высшим счастьем вас видеть хоть на минуту…

Филипп остановился, он боялся, чтоб это признание не уничтожило всего его счастья; он чувствовал тот же самый страх, который мешал ему высказаться так долго. Он вдруг постиг, что было безумие высказать все, что он сказал. Магги обходилась с ним, особенно сегодня, так непринужденно и равнодушно.

Но теперь она была далека от равнодушие. Пораженная необычайным чувством, слышавшемся в каждом слове Филиппа, она повернулась к нему, и чем долее он говорил, тем более и более изменялось ее лицо. Она вся вспыхнула и дрожь пробежала по всему ее телу. Это бывает всегда, когда человек слышит новость, заставляющую его взглянуть верно на прошедшее, представлявшееся ему до-тех-пор в неясных мечтания. Она молчала и, пройдя несколько шагов, села на близ стоявший старый пень, точно как будто у ней не было силы стоять. Она вся дрожала.