Чтение онлайн

Но когда отец действительно начал давно ожидаемый процесс и Уоким стал действовать против него, как агент Пивара и старого Гари, даже и Магги почувствовала тогда, что едвали прежняя дружба с Филиппом может восстановиться. Самое имя Уокима сердило ее отца и она слышала, как он говорил, что если этому горбуну достанется отцовское богатство, неправильно-добытое, то проклятие будет над ним.

– Знайся с ним как можно менее в школе, говорил он Тому, которому легко было повиноваться теперь этому приказанию. потому что у мистера Стединга около этого времени явились два новые воспитанника. Этот джентльмен подымался в свете, хотя и не с быстротою метеора, как этого ожидали восторженники его красноречия, но все-таки вел свои дела достаточно-хорошо и имел возможность увеличивать свои расходы в постоянной несоразмерности с доходом.

Воспитание Тома совершалось с однообразием фабрики; ум его продолжал лениво двигаться, как и прежде, в среде неинтересных и малопонятных для него идей. Каждую вакацию привозил он домой рисунки, изображавшие атласные пейзажи, акварели с яркою зеленью и тетради с упражнениями и проблемами, очень красиво написанными, потому что все способности его были сосредоточены на каллиграфии. Каждую вакацию он также привозил домой одну или две новые книги, показывавшие его успехи в истории, христианском учении и латинской литературе, и эти успехи имели свои последствия, кроме обладание книг. Уши и язык Тома привыкли ко многим словам и фразам, которые обыкновенно принимаются за признаки образованности; и хотя он и не занимался особенно прилежно своими уроками, но они оставили все-таки осадок неопределенных, отрывочных и бесполезных сведений. Мистер Теливер, видя такие признаки воспитание, которые были выше его критики, находил его совершенно-удовлетворительным; иногда он, правда, замечал, что Тома вовсе не учили семке планов и мало занимали счетоводством; но никогда не жаловаться он про это мистеру Стеллингу. Ученье было такое курьезное дело; и если б он взял Тома, куда бы он мог его поместить?

Около этого времени, когда Том начал свое последнее полугодие в Кингс-Лартони, лета сделали в нем большую перемену с тех пор, как мы видели его в первый раз, по возвращении из академии Якобса. Теперь это был высокой молодой человек, ловко-державший себя и говоривший без особенной застенчивости. Он носил уже фрак и стоячие воротнички, и следил за своею губою, с жарким нетерпением каждое утро посматривая на свою девственную бритву, которою он запасся еще в прошедшие праздники. Филипп оставил школу еще прошлую осень, чтоб иметь возможность провести зиму на юге для своего здоровья. И эта перемена еще более развила в Томе неопределенное радостное чувство, которое обыкновенно пробуждается в последние месяцы перед выходом из школы. В эту четверть, можно было также надеяться, кончится процесс отца: такая перспектива еще увеличивала удовольствие, потому что Том, составивший себе мнение о деле по рассказам отца, не имел ни малейшего сомнение, что Пивар должен его проиграть.

Том уже несколько недель не имел никаких известий из дома: это его, особенно не поражало, потому что отец и мать его не имели привычки выражать своей любви в ненужных письмах, когда, вдруг, к его удивлению, ему объявляют в одно серое, холодное ноябрьское утро, что сестра ожидает его в гостиной.

Магги также была высока и волосы ее были заплетены в косу; она была ростом почти с Тома, хотя ей минуло только тринадцать лет, и в настоящую минуту она действительно казалась старее его. Она сняла свою шляпку и тяжелые локоны были откинуты назад со лба, как будто чело ее не могло выдержать этой лишней тягости. Молодое лицо ее казалось истомленным и глаза ее нетерпеливо смотрели на дверь. Когда Том вошел, она не – сказала ни слова, только подошла к нему, обняла его и поцеловала с любовью. Он привык к ее странным манерам и не чувствовал особенной тревоги от такого приема.

– Что ты это так рано приехала, Магги, и в такое холодное утро? Ты приехала в кабриолете? – спросил ее Том, когда она отодвинулась к софе и посадила его возле себя.

– Нет, я приехала в дилижансе; я сюда пешком дошла от заставы.

– Но отчего ж ты не в школе? Праздники еще не начались?

– Отец потребовал меня домой, – сказала Магги с легким дрожанием губы. – Я приехала домой три или четыре дня назад.

– Отец здоров? – спросил Том тревожно.

– Не совсем, – сказала Магги: – он очень несчастлив, Том. Процесс кончился и я приехала тебе объявить об этом; я думала, лучше тебе все знать прежде, нежели ты приедешь домой, а одного письма мне не хотелось тебе послать.

– Мой отец не проиграл его? – сказал Том поспешно вскакивая с софы и становясь против Магги.

– Да, милый Том, – сказала Магги, смотря на него в тревоге.

Том помолчал минуту или две, опустив глаза вниз, потом он сказал:

– Так моему отцу придется заплатить большие деньги?

– Да, проговорила Магги слабо.

– Нечего делать! – сказал Том бодро, как будто не видя осязательных последствий потери значительной суммы: – но, я полагаю, моему отцу очень неприятно, прибавил он, смотря на Магги и думая, что она тревожилась только как девочка, принимавшая все вещи слишком к сердцу.

– Да, проговорила Магги опять слабо.

Спокойная недоверчивость Тома вызывала ее теперь на более откровенную речь, и она – сказала громко и быстро, как будто слова вырывались у ней.

– О, Том! он потеряет мельницу, землю и все; ничего не останется у него.

Взгляд удивленья загорелся в глазах Тома; потом он побледнел и задрожал. Он ничего не говорил, только сел на софу и смотрел бессознательно на противоположное окно.

Забота о будущем никогда не входила в голову Тома. Его отец всегда ездил на доброй лошади, жил в хорошем доме и глядел весело, самоуверенно, как человек, у которого было независимое состояние. Тому никогда и не грезилось, чтоб отец его мог обанкрутиться, чтоб его постигло такое несчастье, о котором он слышал, всегда относились, как о страшном позоре; а идее позора никогда не приходила ему в голову в связи с его родными и всего менее с его отцом. Чувство семейной гордости проникало самый воздух, в котором родился Том. Он знал, что в Ст. – Оггсе были люди, жившие открыто, хотя без средств; но он всегда слышал, как его собственные родные говорили про этих людей с презрением и порицанием. Он имел твердое убеждение, которое сроднилось с ним, как самая жизнь, и не требовала более очевидных доказательств, что отец его мог тратить большие деньги, если он этого хотел; и так как воспитание у мистера Стеллинга развило в нем более роскошный взгляд на жизнь, то он часто мечтал, какую роль будет он играть в свете, когда вырастет, с своими лошадьми и собаками, и покажет себя своим сверстникам в Ст. – Оггсе, может быть, мечтающим, что они выше его потому, что отцы их люди деловые, или владеют обширными маслобойнями. Предвещание и сомнительные покачивание головою дядей и теток не производили на него никакого действия; он только думал, что дяди и тетки были очень неприятные знакомые; они постоянно, как он запомнит, все порицали. Его отец, Конечно, пони мал лучше их вещи.

Губа Тома покрылась пушком, и все-таки его идеи и ожидание до сих пор были только воспроизведением его детских грез, среди которых он жил три года назад и из которых вдруг пробудило его неожиданное потрясение.

Безмолвие Тома перепугало Магги. Ей оставалось еще передать весть хуже. Она обняла его, наконец, и – сказала рыдая: – Том милый! милый Том! не тревожься так, старайся тверже перенести несчастье.

Том бессознательно повернул щеку, чтоб встретить ее поцелуй; слезы катились по ней; он отер их рукою. Это движение привело его в себя; он оправился и сказал:

– Я поеду с тобою домой, Магги. Отец, ведь, сказал, чтоб я приехал?

– Нет, Том, отец этого не говорил, – отвечала Магги. Заботливость о брате помогла ей победить свое волнение. Что сталось бы с ним, если б она вдруг объявила ему все? – Но мать желает, чтоб ты приехал. Бедная мать! она так плачет! О, Том, дома такое страшное горе.

Губы Магги побелели и она начала почти так же дрожать, как Том. Бедные дети ближе примкнули друг к другу и оба трепетали, один от неопределенного ужаса, другая от страшной действительности. Магги заговорила наконец почти шепотом:

– И… и… бедный отец!..

Магги не могла докончить, но такая проволочка была нестерпима для Тома. Ему представилась теперь мысль о заключении в тюрьме, вследствие долга.

– Где мой отец? – сказал он, нетерпеливо: – говори, Магги!

– Он дома, – отвечала Магги, не затрудняясь ответом на этот; вопрос: – но, прибавила она после некоторого молчание: – он без памяти… он упал с лошади… он никого не узнает, кроме меня… он лишился сознание… О, отец! отец!..

После этих слов рыдание Магги, до сих пор сдерживаемые, вырвались с большою силою. Том чувствовал тягость на сердце, которая мешает плакать; он не сознавал определенно всех несчастий, как Магги, которая была дома; он чувствовал только все давящее бремя бедствия, по-видимому непоправимого. Он крепче, судорожно почти сжимал рыдавшую Магги, но лицо его было неподвижно, глаза без слез, без жизни, как будто черная пелена внезапно упала перед ним.

Но Магги вдруг удержала себя; одна мысль подействовала на нее, как неожиданный какой-нибудь гром.

– Мы сейчас должны ехать, Том, мы не должны медлить: отец хватится меня; мы должны быть в десять часов у заставы, чтоб не пропустить дилижанса. Она – сказала это с поспешною решительностью, отирая слезы и вставая, чтоб надеть шляпку.

Том разом почувствовал то же побуждение и также встал.

– Погоди минуту, Магги, – сказал он: – я должен переговорить с мистером Стеллингом, и тогда мы поедем.