Чтение онлайн

Сержант докладывает:

— Я взял эту девчонку на Малом мосту, где она украла полотняный чепец у свидетельницы.

Судья смотрит на Марион, на белошвейку, на чулочника, лениво отмахивается от залетевшей мухи, спрашивает:

— Как твое имя и прозвище?

Писец обмакивает перо в чернильницу, поднимает голову, смотрит на Марион, ждет ответ, чтобы записать его.

Марион шевелит губами, но будто невидимая сила сжала ей горло, и вместо слов раздается слабый писк.

— Громче, — говорит судья.

Марион судорожно глотает и называет свое имя.

— Признаешь ли ты себя виновной в том, что украла чепец?

Тут голос вдруг возвращается к ней, она падает на колени и, протягивая руки к судье, восклицает:

Добрый господин, это неправда! Я только стояла рядом. Кто бы ни взял чепец, это не я.

Поскольку обвиняемая не сознается, — говорит судья, — следует допросить свидетелей.

Это я свидетельница, и я пострадавшая, — говорит белошвейка, выступает вперед, низко приседает перед судьей, облизывает губы и, сложив руки на животе, стоит, ожидая вопросов.

Твое имя, прозвище и занятие?

Николетта с Моста, ваша милость. Я белошвейка и шью женские рубашки и чепцы и продак. их с прилавка на Малом мосту, и уж тоньше работы вы нигде не найдете, хоть весь Париж обойдите, сколько там ни на есть лавок; даже на Большом рынке, где все есть, чего душа ни пожелает, таких прекрасных чепцов нет и не бывало.

— Потише, — бормочет писец. — Я не успеваю записывать.

Судья устало вздыхает и говорит:

Расскажи, как было дело. Только без лишних слов и покороче.

Я и так стараюсь покороче, ваша милость, я не такая, как другие, которые целый день только и делают что болтают языком, а в доме у них не прибрано, и детишки не умыты, и каша пригорела, и работа не сделана. Такие есть кумушки, что…

Как было дело? — повторяет судья.

Так и было. Подходит к моему прилавку покупательница, молодая особа, такая из себя полненькая, и просит показать рубашки. Я, конечно, снимаю их с полки и показываю. А она такая разборчивая, а судя по платью, не такая она важная дама, чтобы очень уж разбираться. Но она возьмет рубашку, развернет и бросит на прилавок. Подай ей другую! Целую кучу набросала, все ей не по вкусу. А там на прилавке лежал чепец, и его за этими рубашками уже и не видно стало. Я отодвинула рубашки в сторону, а чепца-то и нет и нигде не видать. Я схватила эту особу за руку и кричу:

«Где мой чепец? Ходят тут всякие, таскают, что плохо лежит. Отдавай чепец, воровка!»

А она меня обругала, громче моего кричит:

«Сама ты воровка, и родители твои ворье, и дети будут воришки! Продаешь гнилое полотно за хорошее, как тебе еще личико не набили! Очень мне нужен твой негодный чепец! В таком чепце на люди показаться неприлично — собаки облают, лошади засмеют! И как ты смеешь меня за руки хватать? Кто видел, что я брала? Вот смотри, ничего у меня нет в руках».

Правую ладонь открыла, а левую руку прижимает к бедру. Я говорю:

«Что у тебя в левой руке?» Она ладонь открыла, а руку не подымает, говорит:

«У меня локоть больной, не могу руку отвести!»

Тут следователь вмешивается и насмешливо спрашивает:

А не пришло тебе в голову, что она засунула чепец за ворот платья и прижала его локтем, чтобы он не проскользнул вниз?

Ах, ваша милость, я сама так подумала и уже хотела схватить ее за локоть, а она как завизжит, а мой сосед, Макэр-чулочник, его прилавок рядом, говорит:

«Что ты к ней пристала? Чепец, наверно, взяла вот эта девчонка. Я еще вчера приметил ее».

И моя покупательница говорит:

«Раз взяла эта девчонка, ты ее и хватай, а я при чем?» — сказала и ушла.

А я позвала сержанта, и он эту девчонку забрал.

Следователь спрашивает:

— Макэр-чулочник, ты видел, как она брала чепец?

Макэр выступает вперед, кланяется, обдергивает свою куртку, приглаживает волосы, глубоко вздыхает и говорит:

— Нет, ваша милость уважаемый господин, не могу поклясться и показать под присягой, будто я уловил взглядом то самое мгновение, когда она присвоила этот чепец. Но по всей правде должен я признаться, что эта девчонка внушает мне подозрение, и есть у меня к тому подозрению основания. Надо вам знать, ваша милость уважаемый господин, что вчерашний день она подошла к моему прилавку и попросила показать ей мужские чулки из чистой шерсти, хорошо и ровно окрашенные в ярко-малиновый цвет. И хотя я удивился, зачем это девочке могут понадобиться чулки, предназначенные мужчине, я, будучи всегда обязательным и вежливым с покупателями, снял эти чулки с веревки и подал ей. Она начала их вертеть и сжимать в комок, но я внимательно следил за ней, и она, поняв, что не удастся их украсть, поспешно удалилась. А сегодня она опять пришла и как ни в чем не бывало стала боком у моего прилавка. А тут Николетта-белошвейка закричала, что у нее пропал чепец, и накинулась на эту милую девицу, которая хотела купить рубашки. Но я-то сразу понял, кто виноват. И я тоже стал звать сержанта, потому что, ваша милость уважаемый господин, честным лавочникам просто не стало житья от этих воpoBoIt.

А у нее нашли чепец? — спросил судья.

Нет, — ответила Николетта. — Я сама ее обыскала, но чепец не нашла, и кто ее знает, куда она успела его спрятать.

Тут вдруг неожиданно вмешался сержант:

— Чепца-то не нашли, значит, надо бы ее отпустить.

Следователь сердито посмотрел на него и сказал:

— Тебя не спрашивают. И, по моему мнению, если желаем мы по всей справедливости решить это дело, следует применить к ней пытку. Положить на козлы, руки и ноги привязать к веревкам и растягивать их, а в рот вливать воду через воронку, пока живот не распухнет и она не сознается. А сознание под^ судимого лучшее доказательство вины, и уже других доказательств не требуется.

При этих страшных словах Марион зарыдала и закричала отчаянным голосом, будто уже испытывая жестокие муки:

— Клянусь, я не виновата! Не надо меня пытать! Лучше сразу отрубите мне голову!

А сержант воскликнул:

— Ведь по ней видать, что она совсем дурочка и не виновата ни в чем. И это так же верно, как то, что, я надеюсь, бог не покарает меня за мои грехи, а помилует и спасет.

Но судья строго посмотрел на него и сказал:

— Как ты смеешь вмешиваться в судопроизводство! Что же, ты не знаешь, что у меня больше власти тебе повредить, чем у бога спасти тебя. Я приказываю тебе молчать.

Все замолчали, и судьи стали совещаться. Следователь заговорил первым:

Преступление подтверждается двумя свидетелями, по, принимая во внимание, что обвиняемая еще очень молода и приведена сюда в первый раз, следует всего только выставить ее у позорного столба, а затем изгнать из города.

Ай! — закричала Марион и закрыла лицо руками.

Помощник судьи, молодой человек, видно недавно еще занявший эту должность, проговорил, смущаясь:

Но ведь преступление не вполне доказано, и можно было бы признать ее невиновной и отпустить.

О добрый господин! — воскликнула Марион. — Сделайте так!

Но судья, выслушав оба мнения, объявил свое решение:

— Улики против нее недостаточно убедительны, но и основания считать ее невиновной не вижу. Поэтому, не считая возможным отпустить ее на свободу, где она снова могла бы подвергнуться соблазпу усовершенствоваться в своем презренном ремесле и тем нанести ущерб честным людям, мы приговариваем ее к заключению в женской тюрьме Шатлэ с тем, чтобы она имела время одуматься, раскаяться и исправиться.