Чтение онлайн

Там, где покровы конститутивны для культуры, там, где жизнь в обществе подвержена принуждению ко лжи, в действительном высказывании истины проявляется агрессивный момент, нежелатель­ное обнажение. Однако стремление к срыванию покровов в конце концов оказывается сильнее. Только полная обнаженность и несокрытость вещей освобождают нас от вынужденного недоверчивого под­чинения. Желать «голой истины» — это мотив отчаявшейся чув­ственности, которая хочет сорвать покровы конвенций, лжи, абст­ракций и засекречивания, чтобы добраться до самой вещи, до сути дела. Этот мотив я и хочу исследовать. Смесь из цинизма, сексизма, «деловитого реализма» и психологизма формирует настроение, господствующее в надстройке Запада,— настроение сумерек, бла­гоприятствующих совам и философии.

Основываясь на своих побуждениях, я обнаруживаю детское благоговение перед тем, что называлось философией в греческом смысле, причиной чему отчасти, впрочем, была семейная традиция почитания ее. Часто моя бабушка, дочь учителя из семьи идеалис­тов, с гордостью и почтением объявляла мне, что «Критику чистого разума» написал не кто иной, как Кант, а «Мир как воля и пред­ставление» принадлежит перу Шопенгауэра. И вероятно, в мире су­ществуют другие такие магические книги, которые нельзя читать, потому что они слишком трудны, но которыми надо все же восхи­щаться издали, как чем-то грандиозным.

Разве не существует философии, при изучении которой не возни­кает впечатления, будто «старая костлявая рука» выворачивает нам мозг из головы? Мечта, которая увлекает меня,— увидеть чахнущее дерево философии снова в цвету, в самом настоящем цвету, без обма­на, усыпанным причудливыми бутонами идей, красными, синими и белыми, играющими всеми красками первоначала, как тогда, на заре Греции, когда началась theoria и когда невероятно и внезапно, как все ясное, она нашла понимание своего языка. Неужели мы слишком стары в культурном отношении и нам не повторить такие опыты?

Я приглашаю читателя на некоторое время расположиться под этим деревом, которого, собственно, нет. Обещаю ничего не обе­щать, и в первую очередь — никаких Новых Ценностей. Критика цинического разума желает — если использовать характеристику, которую Генрих Гейне дал комедиям Аристофана,— следовать «глу­бокой идее уничтожения мира», на которой основывается Веселая Наука «и которая, как фантастическое ироническое волшебное де­рево, быстро покрывается там красивыми цветами идей, поющими соловьями и прыгающими по ветвям обезьянками».

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ РАЗДЕЛЕНИЯ

ПЯТЬ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ РАЗМЫШЛЕНИЙ

1. Цинизм — сумерки ложного сознания

Времена суровые, зато новые.

Итальянская поговорка

И все-таки уже не было видно никого, кто стоял бы за всем этим. Все продолжало вертеться само собой. Ин­тересы менялись от часа к часу. Нигде больше не было цели... Руководители потеряли голову. Они исчерпа­ли себя без остатка, закоснели и устарели... Каждый человек в стране стал замечать: что-то не ладится... Лишь один путь еще позволял отсрочить крах... Франц Юнг. Завоевание машин. 1921

Недуг в культуре приобрел новое качество: он проявляется как уни­версальный диффузный цинизм. В растерянности стоит перед ним традиционная критика идеологий. Она не видит, к чему можно было бы приложить рычаг для Просвещения — ведь циническое сознание не дремлет. Современный цинизм подает себя как состояние созна­ния, которое следует за наивными идеологиями и их Просвещением. В нем и заключается действительная причина сенсации, состоящей в том, что критика идеологий выдохлась. Она осталась более наивной, чем то сознание, которое она хотела разоблачить; сохраняя свою добро­порядочную рациональность, она не последовала за современным со­знанием и не совершила вслед за ним поворота к хитроумному плюра­листическому реализму. Доныне выстраивавшийся ряд форм ложного сознания: ложь, заблуждение, идеология — оказался незавер­шенным; современный менталитет заставляет добавить четвертый член ряда — феномен цинизма. Говорить о цинизме — значит по­пытаться войти в старое здание критики идеологий с нового входа.

Характеризовать цинизм как универсальный и диффузный фе­номен — значит войти в противоречие с устоявшимся употреблени­ем понятий; в общем представлении цинизм есть не что-то диффуз­ное, рассеянное, а нечто бросающееся в глаза, яркое и выдающееся, он не универсально распространен, а занимает позицию в стороне и в высшей степени индивидуален. Непривычные определения пред­ставляют нечто в новой форме проявления, делающей его чрезвы­чайно актуальным и в то же время неоспоримым.

Античность знает циника (лучше будет сказать: киника) как чудака-одиночку и моралиста-провокатора себе на уме. Диоген в бочке — прародитель этого типа. В альбоме портретов, изобража­ющих социальные характеры, он предстает с тех пор как насмеш­ник, не участвующий в общей игре, как ехидный и злой индивидуа­лист, который демонстрирует, что ни в ком не испытывает нужды, и которого никто не любит, потому что он не позволяет никому уйти неуязвленным, уклонившись от его грубо разоблачающего взгляда. По своему социальному происхождению он городская фигура,

отшлифованная в сутолоке античной метрополии. Можно было бы назвать его наиболее ранней формой проявления деклассированной, или плебейской, интеллигенции. Условием для того, чтобы он мог «цинически» выступить против высокомерия и моральных «секре­тов фирмы» высокоразвитой цивилизации, является существование ._ города со всеми его достижениями и теневыми сторонами жизни. Только при наличии города, выступая как его «негативное изобра­жение», образ циника может выкристаллизоваться и обрести отчет­ливую форму — под прессом общественной молвы и всеобщей любви-ненависти к себе. И только город может включить циника, который демонстративно поворачивается к нему спиной, в число соб­ственных оригиналов, которым он симпатизирует как ярко выра­женным, расположенным к общению индивидуальностям.

В Новое время цинизм находит питательную почву как в город­ской культуре, так и в придворной сфере. И та и другая есть формы отливки злого реализма, от которого люди научились кривой ухмылке откровенной аморальности. Как там, так и здесь у вовлеченных в интенсивное общение интеллигентных людей накапливается светс­кое знание, элегантно фланирующее между голыми фактами и кон­венциональными фасадами. С самого низа, от деклассированной го­родской интеллигенции, и с самого верха, с вершины сознания госу­дарственных мужей, в серьезное мышление поступают сигналы, свидетельствующие о радикально-ироническом отношении к этике и об общественной конвенции, предполагающей, что общие законы до известной степени существуют только для глупцов, тогда как у человека знающего с губ не сходит усмешка рокового всеведения. Выразимся точнее: так усмехаются власть имущие, тогда как кини-ческие плебеи разражаются громким сатирическим смехом. На об­ширном поле цинического знания сходятся крайности: Уленшпигель встречается с Ришелье; Макиавелли — с племянником Рамо; шум­ные кондотьеры эпохи Возрождения — с элегантными циниками эпохи рококо; беззастенчивые предприниматели — с лишенными всяческих иллюзий босяками; твердокаменные стратеги — творцы систем — с лишенными всех и всяческих идеалов нигилистами.

С тех пор как буржуазное общество начало наводить мосты меж­ду знанием, существующим у тех, кто находится на самом верху, и знанием, существующим у тех, кто пребывает в самом низу обще­ства, и заявило честолюбивую претензию на то, чтобы основать свою картину мира целиком и полностью на реализме, крайности раство­рились друг в друге. Сегодня циник предстает как массовый тип: как усредненный социальный характер в обществе, надстройка ко­торого перестала быть таковой. Он есть массовый тип не только по­тому, что достигшая прогресса индустриальная цивилизация сдела­ла ведущего несладкую жизнь одиночку массовым феноменом. Ско­рее, большие города сами стали диффузными конгломератами, утратившими способность создавать приемлемые для всех public characters. Импульс, заставлявший стремиться к индивидуализа­ции, сильно ослаб в том климате, который создается современным городом и средствами массовой информации. Таким образом, совре­менный циник в том виде, в каком он со времен Первой мировой войны в массовом количестве наличествует в Германии, уже больше не выступает в роли постороннего. Но менее, чем когда-либо, он проявляется как яркиий художественный тип. Современный массо­вый циник утрачивает индивидуальность манеры кусаться и избав­ляет себя от риска выставляться на всеобщее обозрение. Он уже давно отказался от оригинальности, привлекающей внимание и вы­зывающей насмешки других. Человек с ясным «злым взором» ныр­нул в толпу, чтобы затеряться; анонимность теперь открывает широ­кие возможности для цинического отхода в сторону. Современный циник — это интегрированный в общество антиобщественный тип, который способен соперничать в том, что касается внутренней ли­шенности иллюзий, с любым хиппи. Его злобно-ясный взгляд не представляется ему самому личным недостатком или аморальной причудой, за которую придется отвечать лично. Инстинктивно он воспринимает свой способ существования уже не как что-то злобное и ехидное, а как причастность к коллективному реалистически скор­ректированному взгляду на вещи. Это манера, распространенная у всех просвещенных людей,— поглядывать, как бы не показаться глупее всех. Вероятно, в этом есть даже нечто здравое — ведь так вообще проявляется стремление к самосохранению. Речь идет о позиции людей, которые уяснили для себя, что времена наивности миновали.

В психологическом плане современного циника позволительно понимать как пограничную разновидность меланхолика, способного держать под контролем свои депрессивные симптомы и оставаться до некоторой степени трудоспособным. Да, при современном ци­низме весьма существенна способность его носителей к труду — вопреки всему, после всего и даже «тем более, что». Диффузный цинизм уже давно захватил ключевые позиции в обществе — в пре­зидиумах, парламентах, наблюдательных советах, дирекциях пред­приятий, среди лекторов и среди практиков, на факультетах, в кан­целяриях и редакциях. Вся их деятельность происходит на фоне не­которой элегантной горечи. Ведь циники не глупы, они вполне видят то Ничто, к которому все движется. Однако конституция их души достаточно эластична, чтобы включать в себя постоянное сомнение в смысле собственной деятельности, осуществляемой ради выжива­ния. Они сознают, что делают, но тем не менее делают это, посколь­ку действовать так их принуждает положение вещей и не заглядыва­ющий далеко инстинкт самосохранения; они говорят на одном и том же языке: «Ничего не попишешь». Иначе то же самое делал бы кто-то другой, и, возможно, еще хуже. Таким образом, новый интегри­рованный цинизм часто испытывает даже вполне понятное чувство —он ощущает себя жертвой и чувствует, что приносит жертвы. За твердокаменным фасадом прилежного подыгрывания другим скры­ты ранимость, несчастье и немалая потребность проливать слезы. , В этом есть нечто от печали по «утраченной невинности», от печали, вызванной знанием того лучшего, против которого направлена вся деятельность и все труды.