Чтение онлайн

Разбойник приподнялся на руках и удивлённо посмотрел на товарища.

— Я не шучу, — заверил его Денис, имея самый серьёзный вид. — Эта вещь гнетёт. Я постоянно вижу видения, сны, а во снах — клады и местность, где эти клады зарыты. Я каждую ночь плохо сплю. Я всё время брожу, с одной тропы перехожу на другую, просыпаюсь, засыпаю и снова шагаю или скачу на коне. Я устаю, Емельяныч, правда. Акогда я забываю о Якоре, мне становится легче.

— Ты хочешь меня отговорить, — резко сказал Емельяныч, но в голосе не было уверенности.

— Совсем нет. Я спрашиваю: хочешь ли ты, чтобы ровно через год, день в день, я отдал тебе Якорь навсегда? И ты станешь его полноправным хозяином. Хочешь?

Разбойник сел, и в глазах его заплясал алчный огонь.

— А что если хочу? Страстно хочу, аж сил нет! Что скажешь, а?

— Скажу, что твоя воля. Через год и не днём позже Якорь будет в твоих руках! А до этого веселись и пей. Двести тысяч — они твои, я их назад требовать не буду.

— Что же ты будешь делать?

— А за целый год я смогу накопить достаточно средств ижить безбедно до самой смерти. Я сменю имя, куплю титул, скажем, графа. Как тебе: «граф Ярский»?

— Ляпота! — захохотал Емельяныч, у которого поднялось настроение.

— Я буду графом и буду жить припеваючи в своём роскошном имении, буду всеми любим и уважаем, завистники, глупцы и подлизы будут слагать обо мне стишки, воспевать в романсах. Славы я хочу, славы! Любыми путями.

— Как ты тараторишь, аж чудно слушать!

Денис махнул рукой в сладостном порыве мечтаний.

— Ничего, привыкнешь. И сам понимаешь, через год мне Якорь будет совсем не нужен. А пока…пока я вижу по ночам какую-то крепость. Знаешь, она чёрная, со сверкающими скользкими стенами, потрясающей воображение громадой купается в лунном свете. Это ведение не оставляет меня последние несколько дней. Я должен попасть в эту странную крепость, наверное, там много сокровищ, о которых и не слыхало человечество…

Емельяныч уже не слушал: он забылся безмятежным разбойничьим, но чутким сном. На посту в разных местах стояли трое, они всматривались зорким глазами во тьму и острым слухом улавливали любой шорох. Четвёртый миловался с женой какого-то работника, уехавшего по делам, и приглушённые стоны её доносились в сарай. Пятый крутил усы, потягивал водку из железной кружки и беспокойно переминался с ноги на ногу, ожидая своей очереди на любвеобильную девицу.

Денис улёгся рядом с Емельянычем на пахучую солому, но через минуту приподнялся и затушил свечу. Едва он закрыл глаза, как во тьме с кружочками от задутого огонька возникла крепость, ещё более сияющая и более холодная, чем прежде.

Единственное, что никогда ему не снилось, и к чему он ни разу не возвращал свою мысль, — это пылающая усадьба Волконских.

Карета, запряженная тройкой лошадей, подкатила к порогу дома. Несмотря на позднее время, перевалившее за полночь, большие окна дома все до единого бросали на искрившийся снег жёлтые прямоугольники света.

Из дверей вышел среднего роста человек в длинной шубе и с шапкой на голове и, провожаемый громкими возгласами, сколь восторженными, столь и нетрезвыми, с трудом спустился со ступенек. Впрочем, надо отдать должное этому незнакомцу, он чувствовал свою слабость и потому спускался очень осторожно, переставляя каждую ногу так, словно ступени были стеклянные, и любой поспешный шаг грозил неминуемой гибелью.

Кучер вытянул задвижную лесенку у кареты и распахнул дверцу. Человек неразборчиво пробормотал слова благодарности, свидетельствующие о хорошем расположении духа, с вздохами взобрался в карету и буквально упал на скамью, ощущая, что силы покидают его, а голову наполняет уже не только гул от выпитого спиртного, но и ватные объятия сна. Звук захлопнувшейся двери был далёк и глух. Карета покатила, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, а человеку казалось, что стены прыгают, а он сам переворачивается с одного бока на другой.

Так он бы и заснул, и пришлось бы камердинеру вместе с кучером вытаскивать своего барина из кареты и нести под руки по спящим коридорам, распугивая шуршащих мышей, чтобы кое-как раздеть его и уложить на взбитую перину. Но эта ночь не походила на другие разгульные ночи: она готовила ему сюрприз.

Человеку даны не только чувства, которыми пользуется самое юное и самое старое и немощное тело. Ещё у человека есть бессмертная душа, не редко «чувствующая» близость другой такой души. Ведь каждый хотя бы раз оглядывался и действительно ловил на себе чей-то пристальный взгляд, хотя за секунду он понятия не имел, что кто-то на него смотрит.

Наш герой резко вынырнул из своего полузабытья, словно его толкнули локтём в бок. Но его никто не толкал, в этом мы можем быть уверены. Ощущение, что кто-то находится рядом, потревожило человека, и он, благодаря своей опытности, без труда перевёл глаза в такое состояние, при котором можно видеть ауры всех разумных существ. В ту же секунду он коротко вскрикнул, но, по причине сильного опьянения, лишь безнадёжно откинулся на спинку каретной скамьи.

— Вася, — раздался негромкий голос с противоположного угла кареты, — это я, Николай Переяславский.

Человек, чьё похмелье постепенно рассеивалось, внимательнее пригляделся к ауре.

— Ну? — вновь прозвучал тот же голос. — Узнал?

Прошло ещё полминуты, прежде чем человек, которого мы теперь должны называть Василием, выдохнул.

— Фу… чёрт… напугал!

— Ну, прости, — хохотнул я (а это без сомнений был я, и голос принадлежал мне). — Раньше я не знал, что ты способен испугаться.

— Не ехидствуй. Ещё раньше, быть может, мне нянюшка нос утирала, так что с того?

— Ты часто так?

— Что? — буркнул Вася, но по его голосу было понятно, что он знает, о чём его спрашивают.

— Набираешься до ослиного шепота.

— Как всегда, — отмахнулся Вася и сказал очень серьёзно. — А вот ты зря тут.

— Почему? — спросил я, невольно напрягшись.

— В определённых кругах ты стал большой знаменитостью, как со знаком плюс, так и со знаком минус. Надо сказать, что куда чаще — со знаком минус. От слухов трещит по швам сыскная и жандармская столица.

— Да ну?

— Я не шучу. Если верить тому, что болтают, ты с помощью магических приёмов отвесил приличную пощёчину самому Рубовскому, а за это он объявил тебя величайшим злодеем века и спустил всех собак, каких только можно спустить.

— Судя по тому, что я живу и здравствую, у этих пёсиков с нюхом сплошная беда, а лаять они так и не научились.

— Я удивляюсь тебе, Николай…

— Вас не допрашивали на предмет общения с Николаем Переяславским?

— Допрашивали. Рубовский обещал приехать черездня три и допросить вновь.

— Неужели? — воскликнул я.

— Скрыться нельзя, Коля. Поэтому я весь разговор с тобой буду вынужден открыть ему.

— Не проблема. По этому поводу ты не должен переживать или суетиться. Передай каждое моё слово. Пусть думает, что я в столице, и что он, Рубовский, отстаёт от меня всего на один тёмный переулок.