Конституция свободы
Шрифт:
С этой поправкой, как представляется, можно принять, что свобода требует не более чем предотвращения принуждения и насилия, обмана и мошенничества, но допускает применение принуждения государством с единственной целью обеспечить соблюдение известных правил, предназначенных для создания наилучших условий, в которых индивид может организовать свою деятельность в соответствии с рациональным и внутренне согласованным паттерном.
Проблема пределов принуждения отличается от вопроса о надлежащих функциях государства. Задачи государства никоим образом не сводятся к применению принуждения. Действительно, услуги государства обычно финансируются с помощью мер принуждения. Средневековое государство, которое финансировало свою деятельность главным образом за счет дохода от своей собственности, могло предоставлять услуги, не прибегая к принуждению. Однако в современных условиях вряд ли можно реализовать на практике требование, чтобы государство предоставляло такие услуги, как забота о немощных и нетрудоспособных, строительство и содержание дорог или предоставление информации, не прибегая к использованию своей принуждающей власти для их финансирования.
Не приходится ожидать, что когда-либо будет достигнуто полное согласие о желательности того или иного объема производства таких услуг, и далеко не очевидно, что принуждение людей к участию в достижении целей, в которых они не заинтересованы, может быть морально оправданным. Однако в известной мере большинство из нас находит выгодным делать такого рода взносы, поскольку понимает, что и мы в свою очередь выигрываем от аналогичных взносов, которые делают другие в достижение наших целей.
Если оставить в стороне вопрос о налогах, то, вероятно, желательно, чтобы в качестве оправдания принуждения со стороны государства мы приняли одну лишь необходимость предотвращения более жесткого принуждения. Этот критерий, по-видимому, не может быть применен к каждому отдельному положению законодательства, но только к правовой системе в целом. Например, защита частной собственности как предохранительный механизм против принуждения может потребовать особых мер, которые сами по себе не служат уменьшению принуждения, а просто гарантируют, что частная собственность не создает неоправданных помех действиям, не наносящим вреда собственнику. Но вся концепция вмешательства или невмешательства государства опирается на посылку о наличии частной сферы, демаркируемой на основании общих правил, соблюдение которых обеспечивается государством; и реальный вопрос заключается в том, следует ли государству ограничить свои принуждающие действия только теми, что обеспечивают соблюдение этих правил, или оно должно делать что-то еще.
Часто предпринимаются попытки – например, одна из них была сделана Джоном Стюартом Миллем [232] – определить защищаемую от принуждения частную сферу в терминах различия между действиями, которые затрагивают лишь самого действующего человека, и такими, которые затрагивают еще и других. Но поскольку вряд ли возможно действие, совсем не затрагивающее других, это различие оказалось не слишком полезным. Оно становится значимым лишь благодаря очерчиванию защищаемой сферы каждого индивида. Его целью не может быть защита людей от всех действий других, которые могут нанести им ущерб [233] , а только лишь обеспечение того, чтобы данные, на основании которых они планируют свои действия, находились вне контроля других. В определении, где должны быть проведены границы защищенной сферы, важный вопрос заключается в том, действительно ли поступки других людей, которые мы хотели бы предотвратить, разрушают обоснованные ожидания защищаемого человека.
232
Mill J.S. On Liberty // Idem. On Liberty and Considerations on Representative Government / Ed. R.B. McCallum. Oxford: B. Blackwell, 1946. Ch. 4. P. 66-83 [Милль Дж.С. О свободе. Гл. 4// О свободе. Антология западноевропейской классической либеральной мысли. M.: Наука, 1995. С. 353-372].
233
См.: «Есть много таких случаев, когда индивидуум, преследуя совершенно законную цель, неизбежно, а следовательно, и законно причиняет вред или ущерб другим или препятствует им достигнуть блага, на которое они имели основание надеяться» (Ibid. Р. 84 [Там же. С. 372-373]). Ср. также сбивающую с толку первоначальную формулировку, содержавшуюся во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года: «La libert'e consiste a pouvoir faire tont ce qui ne nuit pas `a autrui» [«Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому»] с корректной формулировкой статьи VI Декларации прав человека 1793 года: «La libert'e est le pouvoir qui appartient `a l’homme de faire tout ce que ne nuit pas aux droits d’autrui» [«Свобода есть присущая человеку возможность делать все, что не причиняет ущерба правам другого»].
В частности, удовольствие или страдание, которые может принести знание о действиях других людей, не должно рассматриваться как правомерное основание для принуждения. Например, обеспечение соблюдения религиозных требований было легитимной целью государства в то время, когда люди верили в коллективную ответственность общины перед неким божеством и думали, что за грехи одного будут наказаны все. Но там, где частные практики не могут затронуть никого, кроме сделавших добровольный выбор взрослых участников, простое неодобрение того, что они делают, или даже знание о том, что своими действиями они наносят себе вред, не является легитимным основанием для принуждения [234] .
234
В нашем обществе самый яркий пример этого – его отношение к гомосексуализму. Как заметил Бертран Рассел: «Если бы все еще верили, как встарь, что терпимость к такому поведению навлечет на общество судьбу Содома и Гоморры, общество имело бы полное право вмешаться» (Russel В. John Stuart Mill // Proceedings of the British Academy. 1955. Vol. 41. P. 55). Ho когда подобные представления о мире перестали господствовать, такая практика, осуществляемая в частной сфере взрослыми людьми, даже если большинство относится к ней негативно, не может быть основанием для применения принуждения со стороны государства, целью которого является минимизация принуждения.
Мы убедились, что потенциал открытия новых возможностей, постоянно создаваемый ростом цивилизации, есть один из главных аргументов в пользу свободы; поэтому аргументация в пользу свободы лишилась бы всякого смысла, если бы – из-за зависти со стороны других [235] или из-за их неприязни ко всему, что вносит смуту в привычный им ход мыслей, – нам пришлось отказаться от определенных видов деятельности. Хотя есть, несомненно, основания для того, чтобы обеспечивать соблюдение правил поведения в публичных местах, сам факт, что действие неприятно кому-либо из тех, кто узнал о нем, не может быть достаточным основанием для его запрета.
235
Crosland C.A.R. The Future of Socialism. London: Jonathan Cape, 1956. P. 206.
Вообще говоря, это означает, что внутри защищенной частной сферы государство не должно осуществлять принуждающий контроль за тем, морально действие или нет. Возможно, одна из важнейших характеристик, отличающих свободное общество от несвободного, – то, что в вопросах поведения, не затрагивающего напрямую защищенную сферу других, правила, которым фактически следует большинство, носят добровольный характер, а их соблюдение не обеспечивается мерами принуждения. Недавний опыт с тоталитарными режимами ярко продемонстрировал значение принципа «никогда не отождествлять основания нравственных ценностей с основаниями государства» [236] . Вполне вероятно, что люди, без колебаний решавшие применить принуждение для искоренения зла, причинили больше вреда и страданий, чем люди, намеренно причинявшие зло.
236
Цитируемое высказывание приписывают Иньяцио Силоне [Silone I. On the Place of the Intellect and the Pretensions of the Intellectual // Horizon: A Review of Literature and Art. December 1947. Vol. 16. P. 323; переиздано: Idem. The Intellectuals: A Controversial Portrait. Glencoe, IL: The Free Press, 1960. P. 264. – Ред.] См. также: «Когда государство пытается реализовать нравственные цели напрямую – это дегенерация, это философская и бюрократическая гордыня, потому что только общество может и в состоянии сделать это» (Burckhardt J. Reflections on History. P. 118); «Принуждение ради добродетели столь же отвратительно, как и принуждение ради порока. Если американские либералы не желают выступить против принципа принуждения в случае запрета на продажу спиртных напитков, так как им лично почти все равно, трезва страна или нет, то им не будет доверия тогда, когда они начнут бороться против принуждения в тех случаях, когда им будет не все равно» (Stearns H. Liberalism in America: Its Origins, Its Temporary Collapse, Its Future. New York: Boni and Liveright, 1919. P. 69). Типичное для социалистов отношение к этим проблемам наиболее четко выражено в работе Роберта Холла, где утверждается (по поводу обязанности наращивать капитал страны): «Тот факт, что необходимо использовать такие слова, как „моральная обязанность“ и „долг“, показывает, что здесь речь не идет о точном расчете и что здесь мы имеем дело с решениями, которые не только могут, но и должны быть приняты обществом в целом, иными словами, с политическими решениями» (Hall В.L. The Economic System in a Socialist State. London: Macmillan, 1937. P. 202-203). О том, как консерваторы обосновывают использование политической власти для обеспечения соблюдения моральных принципов, см.: Berns W Freedom, Yirtue, and the First Amendment. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1957.
10. Однако тот факт, что поведение внутри частной сферы не является подходящим объектом для принудительных действий со стороны государства, не означает, что в свободном обществе такое поведение не подлежит давлению общественного мнения или порицанию. Сто лет назад, в более строгой моральной атмосфере Викторианской эпохи, когда принуждение со стороны государства в то же время было минимальным, Джон Стюарт Милль направил против такого «морального принуждения» свою самую мощную атаку [237] . В этой борьбе за свободу он, пожалуй, перегнул палку. В любом случае для большей ясности, вероятно, лучше не описывать термином «принуждение» то давление, посредством которого общество, выказывая одобрение или порицание, добивается подчинения моральным правилам и условностям.
237
Mill J.S. On Liberty // Idem. On Liberty and Considerations on Representative Government /Ed. by Ronald Buchanan McCallum. Oxford: B. Blackwell, 1946. Ch. 3. P. 49-66 [Милль Дж.С. О свободе // О свободе. Антология западноевропейской классической либеральной мысли. М.: Наука, 1995. Гл. III. С. 335-341].
Мы уже видели, что принуждение – это в конечном итоге вопрос степени и что принуждение, которое государство должно предотвращать и которым должно угрожать ради свободы, – только принуждение в его наиболее жестоких формах – такое, угрожая которым можно удержать средней силы человека от стремления к важной для него цели. Независимо от того, хотим ли мы называть принуждением те более мягкие формы давления, которое общество использует против нонконформистов, не может быть сомнений в том, что эти моральные правила и условности, обладающие меньшей сдерживающей силой, чем закон, играют важную и даже незаменимую роль и, возможно, делают для облегчения жизни людей в обществе не меньше, чем строгие правила закона. Мы знаем, что они будут соблюдаться только в целом, не везде и не всегда, но знание о них тем не менее дает полезные ориентиры и уменьшает неопределенность. Хотя уважение к подобным правилам не мешает людям время от времени вести себя предосудительным образом, оно ограничивает такое поведение случаями, когда человеку по-настоящему важно пренебречь правилами. Иногда эти не поддерживаемые принуждением правила представляют собой экспериментальный вариант того, что позднее в модифицированной форме может превратиться в закон. Но намного чаще они образуют гибкую основу более или менее неосознаваемых привычек, которыми люди руководствуются в большинстве действий. В целом эти условности и нормы социальных взаимодействий и индивидуального поведения не создают серьезных помех индивидуальной свободе, но обеспечивают определенный минимум единообразия поведения, что скорее помогает человеку в его усилиях, чем мешает ему.
Глава 10
Закон, приказы и порядок
Порядок – это не давление, оказываемое на общество извне, а равновесие, устанавливаемое изнутри.
1. «Правило, посредством которого устанавливается неделимая пограничная линия, за которой бытие и деятельность каждого индивида получают защищенное и свободное пространство, есть закон» [239] . Именно так один из величайших ученых прошлого столетия сформулировал основополагающую идею закона свободы. Это представление о законе, и сделавшее его основой свободы, было с тех пор по большей части утрачено. Основной целью этой главы будет восстановить и сделать более точной концепцию закона, на которой был воздвигнут идеал свободы в рамках закона, открывший возможность говорить о праве как о «науке о свободе» [240] .
238
«Orden no es una presi^on que desde fuera se ejerce sobra la sociedad, sino un equilibrio que se suscita en su interior». Эпиграф взят из работы: Ortega у Gaset J. Mirabeau о el politico [1927] // Idem. Obras compl'etas. Madrid; Revista de Occidente, 1947. Vol. 3. P. 603: Cp.: «Закон – это не свод приказов, навязанных обществу извне властью единоличного правителя или владыки либо суверенным собранием, составленным из представителей общества. Во все времена он существует как один из элементов общества, возникающий непосредственно из традиций и обычаев. Поэтому он представляет собой бессознательное творение общества или, иными словами, результат роста» (Carter J.C. The Ideal and the Actual in the Law // Report of Thirteenth Annual Meeting of the American Bar Association. Philadelphia: Dando Publishing Co., 1890. P. 21). О Картере, на которого оказали влияние Лютер Стернс Кушинг и Фридрих Карл фон Савиньи, см.: Aronson M.J. The Juridical Evolutionism of James Coolidge Carter// University of Toronto Law Journal. 1953. Vol. 10. P. 1-53. Акцент нам том, что закон предшествует государству – организованной попытке создать и провести его в жизнь, – восходит по меньшей мере к Давиду Юму (см. его «Трактат о человеческой природе», кн. 3, ч. 2).
239
Savigny F.C. von. System der heutigen r"omischen Rechts. Berlin: Yeit und Comp., 1840. Vol. 1. P. 331-332. Процитированный в тексте отрывок представляет собой сжатую суть нескольких предложений, заслуживающих того, чтобы быть приведенными здесь полностью: «Der Mensch steht inmitten der "ausseren Welt, und das wichtigste Element in dieser seiner Umgebung ist ihm die Ber"uhrung mit denen, die ihm gleich sind durch ihre Natur und Bestimmung. Sollen nun in solcher Ber"uhrung freie Wesen neben einander bestehen, sich gegenseitig f"ordernd, nicht hemmend, in ihrer Entwicklung, so ist dieses nur m"oglich durch Anerkennung einer unsichtbaren Grenze, innerhalb welcher das Dasein und die Wirksamkeit jedes Einzelnen einen sichern, freien Raum gewinne. Die Regel, wodurch jene Grenze und durch die dieser freie Raum bestimmt wird, ist das Recht. Damit ist zugleich die Verwandtschaft und die Verschiedenheit zwischen Recht und Sittlichkeit gegeben. Das Recht dient der Sittlichkeit, aber nicht indem es ihr Gebot vollzieht, sondern indem es die freie Entfaltung ihrer, jedem einzelnen Willen inwohnenden Kraft sichert. Sein Dasein aber ist ein selbstst"andiges, und darum ist es kein Widerspruch, wenn im einzelnen Fall die M"oglichkeit unsittlicher Aus"ubung eines wirklich vorhandenen Rechts behaupter wird» (правописание приведено в соответствие с современными нормами) [«Человек существует в окружающем мире, и самое важное для него в этой среде – взаимодействие с теми, кто подобен ему по природе и назначению. И если это взаимодействие – свободных субъектов, поддерживающих друг друга, а не препятствующих друг другу в развитии, то мы должны признать незримые границы, которые окружают каждого из нас и внутри которых наша истинная природа и результативность обретают гарантированное свободное пространство. Правила, посредством которых устанавливаются упомянутые границы и возникает свободное пространство, суть право. В этом обстоятельстве заключено родство и одновременно различие права и морали. Право служит морали, но конечное его назначение в другом: оно обеспечивает свободное развитие движущей силы, составляющей основу индивидуальной воли. И поскольку право есть нечто самостоятельное, то не является противоречием утверждение, что в некоторых случаях возможно не-моральное использование существующего права»]. См. также: «Правило справедливости определяет сферу свободы стремящегося к собственному благосостоянию индивида, причем таким образом, чтобы удерживать эту свободу в границах, согласующихся с общим благосостоянием человечества» (Sa/mond J W. Salmond on Jurisprudence / 11th ed.; ed. by Glanville L.W. London: Sweet and Maxwell, 1957. P. 63).
240
«Право в самом общем смысле слова – это наука о свободе» (Beudant С. Le Droit individuel et l’Etat: Introduction a l’etude du droit. Paris: A. Rousseau, 1891. P. 5).
Жизнь человека в обществе, и даже социальных животных в группе, возможна благодаря тому, что отдельные особи действуют в соответствии с определенными правилами [241] . С развитием интеллекта эти правила имеют тенденцию превращаться из бессознательных привычек в явные и артикулированные формулировки, становясь в то же самое время более общими и абстрактными. Наше знакомство с институтами права мешает нам видеть, насколько тонкое и сложное приспособление – осуществляемая посредством абстрактных правил демаркация индивидуальных сфер. Если бы она была преднамеренно сконструирована, то заслужила бы место в ряду величайших изобретений человечества. Но она, конечно же, не была изобретением какого-то одного ума, как язык, деньги или большинство практик и обычаев, на которые опирается социальная жизнь [242] .
241
Ряд весьма содержательных объяснений роли правил в детерминации социальных структур можно найти в работах Ричарда Стэнли Питерса, особенно: Peters R.S. The Concept of Motivation. London: Routledge and Kegan Paul, 1958; а также в книге, которую он написал совместно со Стэнли Бенном: Вепп S.I., Peters R.S. Social Principles and the Democratic State. London: Allen and Unwin, 1959.
242
См.: Menger C. Untersuchungen. Appendix 8. P. 271-287 [Менгер К. Избранные работы. Приложение Till. С. 479-492].
Что-то вроде разграничения индивидуальных пространств с помощью правил проявляется даже в животных сообществах. Некоторая степень порядка, предотвращающая слишком частые драки, ситуации, в которых один мешает искать еду другому, и т.п., часто возникает из того факта, что чем больше удаляешься от своего логова, тем меньше ты готов вступать в схватку. Поэтому, когда двое встречаются на какой-то промежуточной территории, один обычно отступает без настоящей пробы сил. Таким образом, пространство, принадлежащее каждому из них, определяется не проведением конкретной границы, а соблюдением правила – правила, которое, разумеется, как таковое не известно ни одному из животных, но соблюдается на практике. Этот пример показывает, что даже подобные бессознательные привычки не обходятся без определенного рода абстракции: такое универсальное условие, как расстояние от дома, определяет реакцию одного индивида при встрече с другим. Если мы попытаемся дать определение любому из подлинно социальных обычаев, делающих возможной жизнь животных в группе, многие из них нам придется сформулировать в виде абстрактных правил.