Чтение онлайн

Миссис Мэйвуд поцеловала Нору в щеку и погладила Сорена по руке, затем прошла мимо него и вернулась в дом.

– Ну, - начал СОрен.

– Ну.

– День оказался интересным.

– Да, - ответила она кивая. – Думаю, мы можем сделать только одно.

Он вопросительно изогнул бровь.
– И что же?

– Прыгнуть бомбочкой.

– Что?

– Кто последний — тот мерзкая ванилька!

Нора побежала по настилу и направилась вниз по холму к пруду. Она сдернула футболку на бегу и сбросила сандалии. Пока она сдергивала джинсы, размытое черное пятно пронеслось мимо нее, и когда она подняла глаза, в ее лицо ударила вода.

– Ах ты ублюдок, - сказала она, смахивая воду с лица. Сорен был на середине маленького пруда и ухмылялся ей.
– Как ты меня обогнал?

– Кто из нас бегает по утрам пять дней в неделю, а кто нет?

– Ты до сих пор в одежде?

– Я обсохну на байке, - ответил он.

– Если будешь вести байк насквозь промокшим, спровоцируешь аварию. Ты ведь понимаешь это?

– Предлагаешь ехать голым?

– Как вариант проскочить пробку.

– Ты идешь или нет?

– Ага, иду.
– Нора отбросила ногой джинсы, сделала пару шагов назад и побежала. В прыжке с разбега она бомбочкой нырнула в воду и приземлилась в футе от Сорена. Когда она вынырнула его, волосы облепили его лицо.

– Это было лишнее, - ответил он, зализывая волосы назад.

– Мы согласны, что мы не согласны, - сказала она и начала заплыв. Она давно не плавала. Она всегда любила воду, то как она ее поддерживала и одновременно окружала. Нора перевернулась на спину и посмотрела на солнце, глубоко вдохнула и ощутила аромат окружающего ее лета. Уесли... для нее он всегда пах как лето, как высыхающее на солнце белье. Но Уеса здесь не было, и впервые Сорен тоже пах как лето, как свежескошенная трава и полевые цветы и вечерняя жара над прудом.

Когда Сорен подплыл к ней, она обернула руки вокруг его шеи, а ноги вокруг талии, и он поддерживал ее, пока они плыли в теплой воде. Солнце низко висело на небе и все от белого дома до блестящей воды и золотых волос Сорена сияло.

– Я говорил тебе сегодня, какая ты красивая?
– спросил он.

– Нет.

– Тогда попытаюсь это сделать в будущем.

Нора ущипнула его за плечо.

– Спасибо за помощь сегодня, - сказала она.
– Мне лучше.

– Я твой священник. Ты моя прихожанка. Моя работа помогать тебе найти свое место в церкви.

– Вы очень хорошо справляетесь со своей работой, Отец Стернс.
– Она поцеловала его в обе щеки, и он прижал ее ближе, крепче. Но недостаточно близко. Недостаточно крепко. – Погоди, теперь я должна кое-что сделать.

– Что?

Она схватила край его футболки, потянула вверх и сняла ее. Она со шлепком приземлилась на пирс.

– Вот. Так лучше, - ответила она.
– На много лучше.

– Будем надеяться, что Реджина не увидит нас из дома.

– Она и так все знает, - ответила Нора. – Сказала, она что-то подозревала, потому что ты внезапно выглядел на много счастливее, после моего возвращения в церковь. Тебе придется быть менее счастливым, чтобы люди не начали подозревать.

Он покачал головой.
– Невозможно. Если ты только не бросишь меня снова.

– Не планирую тебя больше бросать.

– Тогда, боюсь, мне придется остаться очень...
– Он поцеловал ее шею.
– Очень...
– Он прикусил другую сторону ее шеи.
– Счастливым.

Она прильнула к нему со всей силой, скользя ладонями по его мокрой спине.

– Ты счастлива?
– тихо спросил он, словно боялся ответа.

– Я... почти, - ответила она.

– Все еще злишься на меня?

Злилась ли она? Хороший вопрос. С ее возвращением после года затворничества из-за расставания с ним, сперва все не было прекрасным, но со временем, они научились ладить, несмотря на их разрыв. Но затем Сорен уехал в Сирию на три месяца и вернулся совершенно другим человеком. Он всегда был садистом, но не в этом случае. Что-то превратило его в жестокого зверя. Когда она провела ночь с ним после его возвращения, он оставил синяки на ее лице, что не было ее табу, но это он делал очень редко. В «Восьмом круге», он превзошел себя, унижая ее. Он даже приказал ей больше не писать о нем в ее книгах, несмотря на то, что воспоминания о том, что они пережили вместе, были ее собственностью, а не его. В отместку, она написала книгу о ее сложных чувствах к Уесли. И какая ирония, именно эта книга вернула ее к Сорену, именно эта книга, стала началом конца ее счастливой жизни с Уесли.

И да, она имела все права злиться на Сорена, и тем не менее не злилась. Злобы не было в ней. Не важно, как тяжело ей было за эти пять лет, ему было намного сложнее. У нее был Кингсли, у нее был Уесли, у нее была карьера писателя, ее работа. Сорену пришлось переживать их расставание одному.

– Нет, я не злюсь на тебя. Я злюсь на себя. В этом нет твоей вины. То есть, ты не заставлял меня...
– она замолчала. Ком вернулся в ее горло, блокируя слова. Они накатывали на этот ком, словно бушующая река, наталкивающаяся на дамбу, и ни какое количество глотков, не ослабило бы это давление.

– Ты можешь говорить о нем, - сказал Сорен.

– Я не могу...
– ответила Нора, горячие слезы покатились по ее щекам.

– Тогда я скажу, - начал Сорен, прижимая ее голову к своему плечу, и она почувствовала себя ребенком в руках отца.
– Если и есть на этой земле тот, кто знает каково любить того, кого ты не должен, так это я.

– Кингсли?
– спросила она. Она ощутила, как Сорен кивнул.

– Каждый день больно, - ответил он.
– Некоторые дни хуже остальных. Когда мы вместе, мне проще забыть...

– Что?

– Проще забыть, что мы не вместе. Лучше быть порознь, если не можете быть вместе. Я знаю, ты не хочешь в это верить, но это правда, я сужу по своему мучительному опыту. И я бы уберег тебя от этой боли. Я бы отдал свою жизнь, чтобы защитить тебя от этой боли, Малышка. Но я не могу. Не могу, потому что знаю, выбери ты между любовью к нему и болью, которую причиняет любовь или отсутствием любви и отсутствием боли...

– Я бы выбрала боль, - ответила она, но она хотела сказать, что выбрала бы любовь. Потому что она любила Уесли, а любовь и боль были словно флаг на ее груди с надписью: «Уесли был здесь».
– Так же, как и ты.

Нора крепко закрыла глаза надеясь сдержать поток слез. Она не могла перестать дрожать. Вода была теплой, а тело Сорена еще теплее, но она тряслась так, словно замерзала.

– Больно, - сказала она. Сдерживание слез отдавалось головной болью.

– Бог знает, как это больно. Я знаю, что решение прогнать его было самым сложным для тебя, но обещаю, это к лучшему.

– Как сорвать пластырь, верно? Чем медленнее, тем больнее.
– Она усмехнулась, и было приятно осознавать, что она до сих пор в состоянии смеяться.