Чтение онлайн

– - С малюткой няньчитесь?-- ласково проговорил он, и так хорошо сказалось у него это слово: "малютка".

– - Да...-- смущенно ответила Зиночка, вспыхивая румянцем.

– - Бог все видит, Зинаида Игнатьевна... Хорошаго дела не следует стыдиться. Редкая вы девушка. Извините уж старика на простом слове.

Эта неожиданная похвала дополнила настроение кисейной барышни, и она молча кивнула старику головой: руки были заняты. На паперти ее ждала Дарья, которая и унесла ребенка домой, а Зиночка пошла к отцу. Уже подготовленная словами Дарьи о большой перемене в отце, Зиночка все-таки в первую минуту не узнала его -- это был совсем старик, чужой ей человек. Ромодин и сгорбился, и поседел, и как-то весь осунулся. Его неприятно поразило спокойствие Зиночки, которая держала себя так, как будто ничего особеннаго не случилось -- прежней Зиночки не было, а пред ним стояла другая женщина.

– - Извини, что я тебя потревожил...-- бормотал Ромодин, стараясь подбирать слова. Ему так много нужно было сказать дочери, а сейчас все точно вылетело из головы.-- М-me Сталь сказала: "все понимать -- все прощать"... да!

Последнюю фразу он сказал по-французски, что выходило красивее и как будто убедительнее: tont comprendre, c'est tout pardonner. Эта французская фраза точно резнула по уху Зиночку, и она с удивлением посмотрела на отца. То, что было у нея на душе, не нуждалось в формулах, а тем более -- фразах.

– - Я пришла не обвинять тебя, папа...-- заговорила Зиночка и остановилась...-- Ты, ты сам понимаешь, почему. Мы слишком, кажется, далеко ушли друг от друга...

– - Ах, это все не то...-- застонал Ромодин.-- Неужели это говоришь ты, моя Зиночка?

– - Оставимте этот натянуто-сближающий тон и поговоримте серьезно, как большие люди. Конечно, о прошлом не может быть и речи, но есть будущее... т.-е. в данном случае целая кучка маленьких людей, о которых должны позаботиться именно мы.

– - Послушай, ты говоришь, как нотариус или судебный пристав,-- заметил весело Ромодин, довольный таким оборотом разговора.-- Домой, в свой угол, я сейчас не могу вернуться, потому что должен скрываться от кредиторов, и если занимаю отдельный номер, то только из милости, пока мне верят в долг. А дела свои я быстро поправлю, и тогда...

Неестественно-деловым тоном Ромодин принялся торопливо развивать свои планы: он еще не окончательно разорен, и есть шансы на то, что он опять станет на ноги: в золотопромышленном деле такие крахи не редкость, и в Косогорье кто не банкротился; наконец, он еще в силах сам; у него есть несколько влиятельных знакомств, известная репутация в кругу золотопромышленников и т. д. В подтверждение своих слов, он достал из бокового кармана толстый бумажник, набитый старыми счетами, деловыми письмами и собственными заметками. На выдержку он даже прочел два письма от самаго влиятельнаго человека -- это были те характерныя литературныя произведения, в которых отказ затушевывался ходячими фразами и дешевенькими обещаниями. Не нужно было особенной проницательности, чтобы видеть полную их несостоятельность, но Ромодин верил им, потому что нужно же было чему-нибудь верить.

– - И ты веришь этим письмам?-- невольно вырвалось у Зиночки.-- Ведь это одна писаная бумага, которую стоит только бросить в печь.

– - Да ведь у Толоконникова сорок миллионов, Зина. Ну что ему стоит сказать одно слово. Мы с ним в свое время были на "ты" и... гм...

Увлекшись, Ромодин чуть не прибавил, что вместе с Толоконниковым он кутил некогда по разным притонам, но во-время спохватился. Зиночке не понравился прежде всего самый тон этого разговора -- с такой торопливой угодливостью говорят только безнадежные люди. Много их прежде перебывало в ромодинском доме, и все они ужасно походили один на другого и точно так же читали, в подтверждение своих несбыточных надежд, письма влиятельных людей. Ромодин тогда только пожимал плечами, а сейчас, незаметно для самого себя, повторял избитые типы крупных банкротов и вообще неудачников. Это особаго рода сумасшествие, и Зиночка слушала теперь слова отца, как лепет ребенка. После деловых разговоров наступил пароксизм слез. Ромодин подробно разспрашивал, как живет семья, что делает мать, большая ли выросла Милочка, как учатся дети. Он напрасно крепился, стараясь удержать бежавшия по лицу слезы. Ах, как он тосковал все время, как рвался в свой угол, как в нем изболела вся душа. Но ведь немного остается подождать, чтобы он занял свое прежнее положение в обществе, и тогда опять все пойдет по-старому.

– - Ты говоришь о деньгах,-- заметила Зиночка,-- но не всякое прошлое можно вернуть однеми деньгами...

Ромодин посмотрел на дочь широко открытыми глазами и пробормотал что-то уж совсем безсвязное. Но Зиночке было некогда, она обещала прийти в другой раз, и он на прощанье проговорил:

– - Ты все знаешь, ma petite... знаешь больше того, что следовало бы тебе знать, как девушке. Что делать!.. У меня есть одна просьба к тебе: нельзя ли мне взглянуть на маленькую?.. Я, может-быть, дрянной отец вообще, но все-таки не зверь же...

– - Это уж потом как-нибудь, папа.

Но выражению отцовскаго лица Зиночка заметила, что ему хотелось добиться свидания с Милочкой, но он удержался. Желание видеть "маленькую" и то, что отец не стеснился высказать ей это прямо, несколько примирило ее с ним, и свиданье кончилось теплее, чем началось. Ни о m-lle Бюш ни о Дарье не. было сказано ни одного слова. Когда Зиночка уже вышла на подезд, ей вдруг сделалось жаль отца до слез. Явилось даже желание вернуться и расцеловать его, утешить, самой открыть всю душу: ведь того отца, котораго она разлюбила за эти полгода, не было, а был действительно несчастный и жалкий человек. Но в следующую минуту у Зиночки явилась такая мысль: стоит только отцу разбогател, как он забудет про все свои несчастья, а ей, Зиночке, уже не разстаться со своим новым душевным миром, да она и не отдала бы его ни за какия деньги.

– - Как ты долго...-- ворчала Милочка на сестру.-- Где ты была?

– - Я носила работу в магазин.

– - В воскресенье?

Девочка подозрительно оглядела сестру и надулась,-- ведь она так ждала ее, чтобы разделить радость по поводу причастницы, а теперь уже все испорчено. Вообще, в детях начинала проявляться большая требовательность к старшей сестре с тем безпощадным эгоизмом, на какой способны только маленькие люди.

– - Вы их видели, барышня?..-- смущенно спрашивала Дарья, улучив минутку, когда оне остались вдвоем.

– - Да, видела... Отец очень постарел и вообще изменился,-- уклончиво ответила Зиночка, задетая этим вопросом: в ней глухо прозвучала ревнивая нота.

– - Я так...-- извинялась Дарья, краснея.-- Не подумайте чего-нибудь дурного, барышня... Мне только показалось тогда, что они как будто не в себе... не такие, как прежде были.

– - И мы с тобой тоже не такия...

Это замечание Дарьи пришло на ум Зиночки уже после, когда у нея в первый раз мелькнуло страшное подозрение, именно, что отец ненормальный человек. Зиночка, несмотря на свою проницательность, не знала только одного, что каждый вечер, когда в доме зажигался огонь, на улице боязливо кралась чья-то тень, и эта тень целые часы наблюдала в окна, что делается в доме. Но, о чем не догадывалась девушка, то чутьем знала женщина. Дарья каждый вечер выносила ужасную пытку: она знала, что это он, Игнатий Павлович, бродит около своего разореннаго гнезда.

XIV.

В дневнике Зиночки мы читаем:

"Давно я не писала, а сколько с того времени воды утекло... Сейчас стоит весна, т.-е. наша поздняя северная весна, которая, как бедная девушка, надела к празднику самое лучшее платье. Да, много цветов, особенно в поле, там за городом, куда я хожу гулять вместе с папой. Такие все бедненькие полевые цветочки, которым далеко до оранжерейных, но зато сколько родного и грустно-поэтическаго в этих наших цветах с их бледными красками и слабым ароматом. Мне иногда кажется, глядя на них, что это -- живые глаза и земля смотрит ими на небо... Мы живем попрежнему, и мне стоит большого труда отвлекать папу от стремления увидеть мать или Милочку. Он тоскует и утешается только своими несбыточными надеждами и проектами; я не желаю отнимать у него этой последней надежды и часто лгу с совершенно спокойным лицом. Что делать? Приходится лгать даже самой себе... Ах, как это тяжело!.. Человек создан из противоречий, как материю ткут из разноцветных ниток... Раньше я думала о других, а теперь приходится думать о себе, не из эгоизма,-- нет, а из более худшаго чувства, котораго я не умею даже назвать. Зависть?-- нет! Ревность?-- нет... А между тем мне так иногда бывает тяжело, как только может быть тяжело кисейной барышне -- ведь это ей полезно, а слезы -- ея родная стихия, как для рыбы вода. Дело в том, что с некотораго времени я просто не могу выносить Дарьи... Именно не могу. Проверяя себя, я нахожу, что это началось давно, с того момента, когда Дарья пришла с рынка и заявила, что видела "их" и что "они сильно изменились". Потом, когда я вернулась после перваго свидания с отцом, Дарья смотрела на меня такими глазами, точно вся превратилась в один немой вопрос... Она же тогда первая заметила, что отец "не в себе". Меня неприятно кольнуло это вмешателество в мои личныя отношения, но ведь Дарья не чужая, и это счастье en trois возмущает меня... Нужно сознаться, что я ревную ее к Нюте... Я люблю в ребенке сестру, но ведь она по всем правам принадлежит матери. Получается какой-то лабиринт, из котораго нет выхода... Дарья, с своей стороны, догадывается о моем настроении и принимает такой несчастный приниженный вид, что еще больше меня возмущает. Раз я даже обошлась с ней очень сурово, когда она стороной завела речь о "них"... Ей-то какое дело!.. Но, с другой стороны, она, кажется, любит отца, любит по-своему, как отца своего ребенка... Иногда утром Дарья встает с опухшими от слез глазами. Одна мать ничего не видит и не желает видеть. О, как мне тяжело писать эти строки, но нуясно же кисейной барышне высказаться так или иначе; эта потребность -- родная сестра кисейных слез. Когда я ухожу из дому с Нютой, Дарья каждый раз провожает меня такими ревнивыми глазами, точно я ворую частичку ея собственнаго счастья..."

В хорошую погоду, почти каждый день после обеда, Зиночка брала маленькую Нюту на руки и отправлялась с ней за город -- городской бульвар был в двух шагах, и там ее неизменно дожидался отец. С бульвара они вдвоем отправлялись по узкой дорожке в лес и через полчаса приходили на пасеку. Это был красивый уголок, каким-то чудом сохранившийся в окрестностях Косогорья. Но глубокому логу катилась маленькая речка: в нижней части она была запружена и образовала небольшой прудок. Избушка старика-пасечника стояла на самом берегу, в садике из молодых липок. Тут же прямо на траве стояли ульи для пчел. Глухой старик-пасечник встречал Зиночку с особенным удоволествием и сейчас же приготовлял самовар. В прудке водились караси, и Зиночка иногда удила их. Отец в это время возился с Нютой и, повидимому, был совершенно счастлив.