Чтение онлайн

Не один Бэнгс сильно возбудился, когда обнаружил, что открывается — если опять упомянуть Колтрейна — для «вновь зажжённой высшей любви». Он описывает, как люди в переполненном зале висели на стропилах «с высунутыми в экстазе языками». Люди рядом с ним также выражали полное понимание: «Гикая, хлопая и стуча пивными бутылками — в те моменты, когда не стояли с разинутыми ртами — мы, наверное, спрашивали себя, когда в последний раз в эти отвратительно стерильные времена нам приходилось видеть сцену, полную людей, играющих как звери? Которые отдавались своему делу с таким животным жаром, что полностью выпадали из своих «я», чтобы образовать некий коллективный водоворот, обладающий собственной энергией.

«Вот, смотри, Нью-Йорк — и все вы, лабухи, сидящие и отрабатывающие своё выражение, говорящее о том, что вас ничем не удивить (вы же думаете, что ничто не собьёт вас с вашего места). Это было то самое, то, что нужно — настоящий неподдельный колдовской дьявольский напор, который производил даже ещё лучшее впечатление, потому что мы — по какой-то идиотской причине — этого совсем не ожидали. И тем не менее он был — обнажённый и ищущий только неприятностей.» [303]

Возвращаясь в область трезвого бизнеса, скажем, что любое упоминание о Virgin Records или о Bat Chain Puller вызывало со стороны Ван Влита ворчание о каких-то юридических акциях. С парижской сцены он гордо объявлял, что некоторые песни — «с альбома Bat Chain Puller». Однако невзгоды, вызванные контрактным тупиком, были ещё усилены тем фактом, что альбом копировался и распространялся на плёнке. Ван Влиту совсем не нравилось, что его творение было выпущено из рук той самой компанией, которая была частично ответственна за его юридическое стеснение. Он был «в ужасе» от того, что произошло с его творением: «Они взяли моё дитя — мою плёнку, которую мы послали им послушать, и распространили её повсюду — она разбросана везде, отсюда до, наверное, Тибета. Им совершенно не следовало делать то, что они сделали», — сказал он Крису Нидсу. [304]

Дункан подозревал, что альбом в записи уже есть у половины Европы. Взгляды Ван Влита на Virgin теперь стали чрезвычайно нелестны и окрашены горечью. Он говорил, что название фирмы — это сплошной шовинизм и идиотизм, а выставление компанией женщин в виде идолов внушает ему отвращение. Это досаждало ему не меньше, чем плохое обращение людей с китами. К несчастью, новостная заметка в Sounds за август прошлого года предсказывала события совершенно точно: «Этот альбом Бифхарта услышат очень немногие — если только участвующие в этом записывающие и управляющие компании не сдвинутся с мёртвой точки.» [305]

Уже разрабатывались планы, при помощи которых можно было бы обойти проблемы, связанные с мертворождённым альбомом. Ван Влит должен был заключить новый контракт и либо записать новый альбом, либо выпустить новые вещи вместе с уже имеющимся материалом. Дункан выступил с таким мнением — Ван Влиту следовало сделать альбом с уровнем качества Clear Spot и привлекательностью The Spotlight Kid — по крайней мере теоретически это был его рецепт успеха. После того, как в феврале 1978-го закончились гастроли, Ван Влит направил на Warner Brothers предложение сделать новый альбом. Но на этот раз компания, предубеждённая всеми этими юридическими неприятностями, настаивала на том, что он должен зарекомендовать себя с хорошей стороны, и потребовала до заключения контракта представить демо-записи нового материала. Фельдман вспоминает, что в то время это казалось им намеренным издевательством. Материал, записанный на этих плёнках, включал песни, оставшиеся от сеансов записи Bat Chain Puller (типа "Candle Mambo"), старую, но так и не записанную песню "Love Lies" и несколько переработанных старых идей (в том числе "Dirty Blue Gene"). В группу вернулся блудный сын Арт Трипп и добавил в эти демо-записи кое-какую перкуссию и маримбу. На Warners записи произвели достаточно хорошее впечатление, чтобы предложить группе контракт.

На грани этой новой эры в деятельности группы, из неё был изгнан Уолли. Будучи более близок по возрасту к Ван Влиту, чем остальные музыканты, он не скрывал своего критического отношения к способу управления группой. У него была семья, денег явно нехватало, к тому же ему осточертело впустую тратить время на репетициях, на которых не было сыграно ни одной ноты. Для того, чтобы сообщить ему плохие новости, был делегирован Фельдман. Уильямс отнёсся к его уходу с сожалением. «Он был настоящим дерьмом», — говорит он. «Он был с Доном три года и был уволен примерно за неделю до заключения контракта с Warner Brothers. Когда Денни, прожжённый профессионал, ушёл со сцены, манипулировать оставшимися ребятами стало легче. Это был проигрыш Дона — вот что я думаю об этом.» Для Уолли это тоже стало проигрышем, потому что он — как ранее Джон Томас — после ухода из Волшебного Ансамбля начал страдать от острого пост-бифхартовского синдрома. «Я люблю Дона», — заявляет он. «Я очень его уважаю. Он всегда был чрезвычайно одарён. Я люблю его живопись, его поэзия превосходна, у него непревзойдённый голос. То, что он написал в музыкальном смысле — об этом я не могу сказать ничего, что не было бы уже сказано. Но то воздействие, которое я испытал после того, как перестал с ним играть. С кем можно играть после всего этого? Куда идти, что делать? Ребята уходят и делают что-то своё, или просто идут в сантехники. После гастролей с Заппой я несколько лет гастролировал с Доном. У меня было несколько предложений от других групп, но после этого их музыка казалась мне столь прозаичной, что я не мог вообразить, как это я буду каждый вечер играть одни и те же три аккорда в 20–30 песнях. Я люблю полагаться на опыт и интуицию, а с Доном и Фрэнком именно так и работаешь.»

Вместо него гитаристом стал Ричард Редус, старый друг Фельдмана. Хотя он уже был искусным музыкантом, до этого он не играл нигде, кроме как в своей комнате; у него даже не было амбиций когда-нибудь стать членом какой-нибудь группы. На тромбон и «воздушный бас» вернулся Брюс Фаулер, но поскольку у него уже было несколько обязательств по работе, он был по сути дела «блуждающим» членом Волшебного Ансамбля.

Группа начала разучивать новый материал, который впоследствии стал альбомом Shiny Beast; Ван Влит при этом вводил Уильямса в курс своего своеобразного подхода к ритму. Уильямс, помимо того, что играл барабанные партии, заинтересовался извлечением ритмических идей из готовых звуков и случаев, некоторые из которых вообще не имели никакой ритмической структуры. Он говорит так: «[Некоторые] другие ритмы представляли собой записи связки ключей, падающей на пол, или пузырьков, поднимающихся в пятигаллонной бутыли с водой. «блуп-баблуп-буделла-блуп»; или он сам пел в микрофон: «Бам-чика-а-ду-боп-бвип-буин, диддли-дуп, плоп-плоп-физз-физз.» И — о, каким облегчением было видеть, как всё это сливается в нечто определённое, как кусочки головоломки.»

Группа, не получая ниоткуда практически никаких денег, репетировала с нечеловеческой отдачей — только для того, чтобы убедиться, что их партии звучат абсолютно правильно. Фельдману кажется, что их юношеский энтузиазм также сыграл немалую роль в уходе Уолли. Репетиции проходили напряжённо, и присутствие Ван Влита их нисколько не облегчало. Новички приходили в группу как поклонники, но вскоре на них начинали валиться повседневные трудности, связанные с работой с Ван Влитом (или, точнее, на него). Уильямс вспоминает, как на репетиции потянулся за чем-то, случайно закрыл хай-хет и был обвинён в том, что «суёт оловянную фольгу в свой радар». Хотя некоторые бывшие члены группы неохотно распространяются о своих негативных переживаниях, Уильямс не скрывает, что из него делали козла отпущения: «Он по большей части цеплялся ко мне. Однажды я отвёл его в сторону и сказал, что я играю гораздо лучше, когда со мной обращаются по-человечески, а он ответил: «Слушай, я так отношусь к тебе потому, что ты можешь воспринимать это. Другие ребята будут сходить с ума и замыкаться в себе, если я буду вести себя с ними так. Понимаешь, что я хочу сказать, парень? Правда понимаешь? Мне нужно это напряжение, парень. Кроме того, я ведь тебя просто дразню.»

Настоятельные утверждения Ван Влита о существующей в группе телепатии смущали журналистов ещё со времён Trout Mask Replica. Некоторые были заинтригованы и воспринимали это серьёзно, другие просто были рады добавить ещё один эксцентричный рассказ в развивающуюся легенду Капитана Бифхарта. По поводу своих прежних заявлений он сказал: «Конечно, они играют то, что написал я, но они действительно играют. Эта группа движется так быстро, что очень скоро мне вообще не понадобится что-то им говорить.» [306]

На самом деле материал надо было разучивать без всяких приукрашиваний. Фельдман объясняет: «Всё должно было быть сыграно в точности так, как написано. В этом отношении он был самым строгим человеком. Сделать иначе — значило оскорбить его. У меня с этим никогда не было проблем. Я считал, что эти партии диктует мне один из самых лучших людей — особенно когда они писались специально для меня. Ты чувствуешь себя моделью в прекрасном платье на показе мод!»

Слова Ван Влита, принятые за чистую монету, могли бы вновь разжечь дебаты об авторстве. Но Теппер утверждает, что хотя некоторые гитарные партии предложил он сам, он не стал претендовать на композиционные кредиты — по той простой причине, что эти линии были выработаны с единственной целью — подойти к уже вычерченному музыкальному ландшафту.

Теппер также описывает процесс, посредством которого идеи, бьющие ключом из воображения Ван Влита, могли использоваться в качестве инструкций, стимулирующих выработку его собственных: «При передаче музыкальных идей он очень наглядно и метафорично излагал их. Поначалу это было непостижимо. Часто он использовал цвета, что-то вроде «Сыграй это как закопчённую жёлтую комнату, сернисто– жёлтую» или «Сыграй, как будто летучую мышь вытаскивают из масла — она старается выжить, но умирает от удушения.» Если ты не схватывал мысль, он пояснял её глубже и глубже: «Смертельная борьба, смертельная хватка животного». Или — «играй так, как будто тебе отрывают руку.» Или: «Играй, чтобы было похоже на родившуюся в мусорном баке трейлерного парка кошку с головой обезьяны.» Этот процесс занял какое-то время, но по мере того, как я всё лучше узнавал его, этот язык стал очень понятен.»