Чтение онлайн

— Рубцов, ты?

— Открывай! — мрачно подтвердил подполковник. Дверь осторожно приоткрылась. Твердой рукой он распахнул ее настежь.

В мягком оранжевом свете стояла встревоженная сонная Нинка. Ее рыжие волосы крупными локонами в беспорядке пенились на голове и буйно спускались на оголенные, влажно-матовые плечи. Салатовый пеньюар был расстегнут, и лишь инстинктивно Нинка прикрывала прозрачным пологом низ живота.

Большие полные груди томно раздвинулись в стороны, и коричневые веснушки весело сбегали от самой шеи прямо к мягким круглым соскам. Живот в такт учащенному дыханию нервно сокращался, отчего груди лениво покачивались. Нинка стояла беззащитная, уютная, чистая. От оранжевого света ее тело пригасило свою обычную белизну и приобрело манящий апельсиновый оттенок. Полуоткрытые губы подрагивали, глаза таинственно мерцали в полукруглых, брошенных ресницами тенях. Нинка молча и трепетно ждала его прикосновения. Рубцов подошел вплотную и невольно коснулся рукой ее бедра, ладонь заскользила по податливому шелку, не встречая сопротивления, легко отстранила ее руку и оказалась на пружинистых жестких кольцах волос, покрывающих крутой широкий лобок. Как только его пальцы нащупали влажные складки, Нинка, вздрогнув, расставила ноги в стороны. Охнув, Рубцов опустился на колени, зарылся головой в ее бедрах.

— Идем же, дверь мешает, — простонала Нинка. Она сама расстегивала его неподатливые брюки. Рубцов сжимал еле вмещающиеся в ладони груди и беспрестанно целовал глаза, щеки, шею. Их губы встретились, и тут он вспомнил мулата, так же впившегося в эти вывернутые, жадные и порочные свидетельства ее разврата. Рубцов с силой оттолкнул Нинку, она упала навзничь на кровать.

Пуговицы на ширинке отлетели, и брюки свалились, затруднив его широкое движение к жене. Рубцов, запутавшись в штанинах, упал. Пришлось со злобой расшнуровывать бесконечную шнуровку ботинок, разбрасывая их по комнате. Когда он все-таки освободился от штанов и встал, Нинка лежала на спине и, согнув ноги в коленях, ласкала себя руками. Кулаки Рубцова разжались, и он повалился прямо между ее ног. Нинка любила все делать сама. В постели с ней мощный неповоротливый Рубцов был игрушкой в ее руках. Она сама возбуждала его, следила за тем, чтобы все не произошло раньше, чем ей бы хотелось, заваливала его на бок, предчувствуя слишком ранний финал, меняла позы, а Рубцов, совершенно теряя чувство реальности, превращался в один-единственный орган, способный разорвать, разнести любые преграды в стремлении добраться до самой глубины ощущений. Он молча сжимал бедра Нинки, сухими губами не то целовал, не то кусал ее груди, шею, уши. Нинка царствовала над ним, и Рубцов обычно безропотно подчинялся ее воле, страсти и желаниям. Для Нинки в постели не было ничего невозможного, и этим она отличалась от других, обычно ждавших от Рубцова чего-то и действовавших на нервы необходимостью думать и изобретать, в то время, как он предпочитал примитивно, долго и тупо отдавать себя всего одному-единственному движению.

Но сегодня Рубцов не мог покориться власти жены. Призрак мулата преследовал его, и неосознанно руки от жарких распахнутых бедер поползли к вытянутой Нинкиной шее, с веной, обозначившейся жгутом от напряжения. Еще мгновение — и пальцы сомкнулись. Нинка захрипела и, не сообразив в экстазе, что происходит, сбросила с себя Рубцова, перевернула его на спину и с ходу взгромоздилась на него. При этом она прогнулась, откинув назад голову и мотая своими пышными рыжими волосами. Подполковник корявыми пальцами хватал воздух и впивался в Нинкины ключицы. Он не мог остановить свое привычное и поощряемое подскакиваниями движение, но и не собирался отказываться от мысли снова сомкнуть пальцы вокруг ее шеи. Поэтому, превозмогая сопротивление, он подтянулся к Нинке и ухватил зубами ее ухо. Теперь ей некуда было деваться. Но, потеряв ритм, жена повалилась на спину и, стремясь перебросить ногу через его голову, крепко задела голенью по подполковничьей челюсти. Рубцов на секунду потерял ориентировку, а когда пришел в себя, Нинка уже повернулась к нему своим мощным пышущим жаром задом и стонала — ну же... ну же... Рубцов занес над ее выгнувшейся дугой спиной кулак. Одного удара будет достаточно — пронеслось в его воспаленном мозгу. Он даже почти увидел судорогу и услышал хруст позвонка.

Но Нинка, припав по-кошачьи к кровати, подалась назад и сама наскочила на замешкавшегося партнера. Рубцов снова слился с ней в одном рваном ритме.

Нинка не щадила себя, требовала боли, изнеможения и наконец добилась своего. Опираясь на локти, она сдалась на милость не останавливающемуся и не замечающему ее расслабленности мужу. Ее мотало из стороны в сторону, казалось, еще чуть-чуть — и она потеряет сознание. Но Рубцов не унимался, ненависть исступленно подкатывала к вискам и заклинивала исход страсти. Он уже не тянулся руками к безвольно болтающейся шее, он тупо продолжал насиловать жену, хватая на лету одну и ту же мысль: сейчас она сдохнет. Доведу до конца, и сдохнет.

Нинка не сдохла. Совсем наоборот. Она вырвалась из-под Рубцова, со стоном и хрипом опрокинулась на спину и со всего маху опустила ноги ему на плечи. Это был вызов. И Рубцов принял его. Теперь уже не он, а она впивалась крупными твердыми ногтями в его шею и грудь. То с гневом отталкивала от себя, то снова притягивала к себе, расслабляясь под его тяжестью. Рубцов больше не думал о мести, не думал о Нинке и мулате, вообще не думал. Мычал от собственной неспособности обрести желанное освобождение от сволочных Нинкиных рук, с новой необузданной силой притягивавших его, от лужи пота на ее теле, хлюпающей при каждом движении.

— Еще! Еще! — умоляла Нинка.

Комок подступил к горлу Рубцова. Он еле проглотил слюну, забившую рот, и почувствовал, что умирает. Нинка кричала, беспорядочно целовала его тело, хватала, обнимала. «Миленький... миленький...так...так...»

Рубцов пришел в себя, валяясь на прохладном полу. Над его лицом слегка покачивался рыжий локон.

— Какая же ты блядь... — прохрипел он.

— Блядь, — эхом отозвалась Нинка, — но люблю тебя.

— А мулат?

— Что мулат?

— Он целовал тебя в баре.

— А ты видел?

— Видел...

— Я хотела тебя испытать.

— Врешь! Чего меня испытывать? Я не МИГ-29. Рубцов уже не вникал в разговор, который вел со своей несколько минут назад ненавидимой женой. Он находился в полной прострации. И ему было хорошо. Легко. Спокойно. «И Нинка — нормальная баба... ну, блядь...» — без эмоций подумал подполковник и заснул тихим, легким сном. Нинка дрожащей от бессилия рукой провела по его лицу.

Рубцов не отреагировал.

Ужин проходил в неспешной деловой обстановке. Геннадий Михайлович оказался человеком неразговорчивым, но умеющим слушать. А генерал Саблин нуждался в высокопоставленных слушателях. Иногда Комиссаров разряжал сгущавшуюся атмосферу политических прогнозов легкими анекдотами типа: "Вызывают Абрамовича в КГБ и строго спрашивают: почему он везде ругает Советскую власть?

Испуганный Абрамович честно отвечает: «Я ругаю?! Что вы! На хрена она мне нужна!» Недопиваемый коньяк маслянисто плескался в рюмках при каждом стуке генеральского крупного пальца по дубовой столешнице.

— Поймите, — в который раз убеждал Саблин и так согласных собеседников. — Если мы не будем поддерживать руководство МПЛА-ПТ, то социализм в Анголе обречен. Дайте технику, ее же девать некуда! Афганистан закончился, Хусейн все равно все не проглотит. Сама логика борьбы подсказывает, что нужно увеличивать противостояние на Юге Африки. Пока там еще в нас верят.

— Ну, так недалеко и до открытого вмешательства, — перебил его Комиссаров.

Геннадий Михайлович достал толстый старинный деревянный мундштук, инкрустированный серебром, неторопливо вставил в него сигарету без фильтра из тех, что курят солдаты. Дым от «Примы» вызывал у генерала тошноту. Он курил «Кэмел». Но в данной компании о вкусах спорить не приходилось. Геннадий Михайлович закурил и важно принялся прохаживаться по комнате. Нельзя сказать, что слова Саблина производили на него какое-то воздействие. Все генералы в принципе делятся на две категории — одни хотят воевать, другие хорошо жить в мирной обстановке. Саблин из первых, самых опасных. С ним необходимо обращаться как с реактором: вовремя не остановил — и пошли неконтролируемые процессы. Хотя иметь такого генерала в обойме просто необходимо. И не здесь, в Москве, где он подобно степному скакуну застоится и потеряет кураж, а там, в Анголе или в другой точке, требующей активных действий. Судя по разброду в самом Союзе и непредсказуемости политики президента, боевой генерал на запасных путях крайне полезен. Геннадий Михайлович остановился возле Саблина, обдав его дымом говенных сигарет.

— Думаю, вам следует прямо отсюда связаться с Луандой и отдать приказ о начале операции.

Хорошо, что генерал сидел и руки его спокойно располагались на животе. Иначе стало бы ясно, каким неожиданным было поступившее предложение.

Для них и это не являлось секретом! Больше говорить не о чем — он под мощным колпаком... Генерал невольно, словно нажал на кнопку ускоренной перемотки, прокрутил в голове события последних месяцев службы. И ничего компрометирующего не нашел. Поэтому нет резона полностью плясать под их дудку. Стоит один раз подчиниться этим людям, и они уже не отстанут. Саблин встал и, по-военному подтянувшись, дал понять, что не собирается превращаться в агента.

— Я подумаю над вашими предложениями. А сейчас позвольте мне отбыть домой.

Комиссаров засуетился:

— Да, да, разумеется. Нам показалось, раз договоренность обозначилась, то чем быстрее вы начнете действовать, тем лучше. К тому же отсюда удобно связываться со всем миром.

— И все-таки я должен все обдумать, — отчеканил генерал.

— Ваше право, Иван Гаврилович. Но вряд ли будет правильным решением новая встреча с Советовым. Хотя — мы предупредили, вам решать. Всего доброго. Приятно было познакомиться, — Геннадий Михайлович с достоинством удалился.