Чтение онлайн

– Хорошо, ма, - сказал Чарли и пошел к двери. Но остановился и хриплым голосом добавил: - Ма, ты уж не очень убивайся, а?..

– Обо мне не беспокойся, - ответила мать, не обернувшись. - Пойду-ка уложу Каролину. Ей нельзя сейчас волноваться.

Когда Чарли ушел, она встала, подошла к комоду и долго рылась в нем, пока не отыскала старую картонную коробку из-под конфет. Коробка была полна до краев рваными потрепанными бумажками - свидетельствами о браке, о рождении, рецептами, табелями воскресной школы, целым архивом большой семьи. Она достала похоронную страховую книжку, на которой значилось имя Фредерика Паулса, остальные бумаги сложила обратно в коробку. Она открыла потертый кошелек, вынула два пенни. Затем, склонившись над кроватью, положила монеты на глаза старого Паулса. Руки его были сложены под покрывалом. После этого она полезла в шкаф за чистой рубашкой.

В кухне тихонько плакала Каролина.

– Как ты себя чувствуешь, детка? - спросила мать.

– Да вроде ничего, мама, - ответила Каролина отрешенно. Она вытерла слезы, и на лице остались грязные полосы.

– Пойди ляг, - сказала мать, - и попроси Алфи посидеть с тобой. Вам пока здесь нечего делать. У Алфи вычтут день, если он пропустит работу?

– Не знаю, ма.

– Ну, ладно. Иди ложись пока. А я разведу огонь.

На улице небо по-прежнему было серо-стального цвета, а деревья стояли мокрые от дождя. Откуда-то из-за заборов доносились чьи-то слова, люди разговаривали, закатывались лаем собаки. Позади дома по улице проехала телега, раскачиваясь и подпрыгивая в глиняной колее и залитых водой ямах и выбрасывая из-под колес маленькие фонтанчики грязной воды. Телега была нагружена дровами, прикрытыми кусками мокрой мешковины, и босой мальчик шел следом за повозкой, следя, чтобы поленья не падали на землю. Наверху на дровах, нахохлившись от холода, сидел усатый старик с изможденным лицом пророка и то и дело подстегивал лошадь. Телега тащилась по дороге, а одно из колес издавало резкие, высокие, мучительные стоны.

Во дворе послышались шаги, и в дверях кухни появилась женщина с заплаканным взволнованным лицом. Под тяжестью ее шагов заскрипел и пошатнулся дом.

– Доброе утро, Нзуба, - сказала мать из-за печки.

Представьте себе массу черного смородинного желе, разлитого во множество сообщающихся между собой овалов, сфер, эллипсов и прочих разных выпуклостей, являющих собой голову, торс, руки и ноги. Облачите это желе в широкие одежды, стираные-перестираные и снова выпачканные, закапанные салом и супом, напяльте поверх платья мужское пальто, старое и расползающееся по швам, решительно отказывающееся застегиваться спереди, мужские вытянутые, перештопанные и все равно дырявые носки на слоноподобных икрах, обуйте эту фигуру в разбитые, расхлябанные мужские же ботинки со свалки - и вы получите в результате миссис Нзубу.

Когда она говорила или улыбалась, ее рот выглядел как раздувающийся и сжимающийся пузырь на кипящей поверхности шоколадного бланманже. Когда она двигалась или шевелила хотя бы одним пальцем, вся пышная громада ее тела приходила в движение, оно дергалось, колыхалось и дрожало, точно миллионы дряблых маленьких пружин начинали свое действие под неровной поверхностью кожи.

Увидев мамашу Паулс, она воскликнула:

– Ай, ай, Чарли только сейчас сказал мне. Ай, и не стыдно вам? Мне так жаль, Паулс.

– Dankie. Спасибо, Нзуба, - мягко ответила мать. - Я рада, что вы можете мне здесь немного помочь.

– Мы должны помогать друг другу. И не стыдно вам... - говорила женщина, вытирая рукавом пальто слезу. - Было очень плохо, Паулс?

– Нет, - ответила мать, ворочая кочергой угли. - Он отошел спокойно. Я сидела там рядом с ним, он как раз поел немного супа, со вчера у меня осталось. Он вдруг посмотрел на меня и говорит: "Рейчи, - он меня всегда так звал, знаете ли, - Рейчи, как дети?", и я сказала: "Отец, с ними все в порядке. Чего ты беспокоишься?" И он сказал еще: "Я бы хотел, чтобы они жили в другом доме. Вроде тех домов с черепичной крышей". Я говорю: "Зря ты беспокоишься насчет дома", - и он посмотрел на меня и закрыл глаза. Потом он как-то вроде вздохнул, и сразу у него заклокотало в горле, и вот так все и кончилось. - Мать минуту помолчала, вспоминая, как все это было, а миссис Нзуба утирала слезы.

– Ну, Паулс, - сказала она, хлюпая носом, будто у нее был насморк. - С тобой твои дети.

– Да, дети, - вздохнула мать. - Дети. Но я не знаю, Нзуба. С семьей как будто что-то происходит. Да, наверно, это во всех семьях. Младший, Йорни, не хочет больше ходить в школу, слоняется без дела, прогуливает. Целый день с другими детьми роется на свалках. Ронни совсем от рук отбился, и с каждым днем с ним все труднее. Да и что думает Чарли, я тоже не знаю.

– Верно, - сказала миссис Нзуба сочувственно. - Современные дети.

– Я послала Йорни за водой, - сказала мать. - Ты поможешь мне обмыть старика и по дому? Надеюсь, что Йорни не задержится.

– Немного воды есть у меня дома, - сказала Нзуба. - Она уже согрета. И ждать тогда не надо будет. Есть кого послать?

– Я потом верну тебе, - сказала мать. - Можно послать Алфи.

– Ничего не надо возвращать, - сказала женщина. - Мне приятно, что я могу помочь тебе. Мы живем здесь рядом столько времени.

– Dankbaar, большое спасибо, Нзуба, - ответила мать. - Я так тебе благодарна.

– Не надо меня благодарить. Мы должны поддерживать друг друга. Где Альфред? Я пошлю его ко мне за водой.

17

Вода, вода, вода. И в грязно нависшем небе, и в отяжелевшей земле, в медных кранах, и в железных цистернах. Вода, чтобы сварить кофе, чтобы выстирать лохмотья. Вода, чтобы обмыть покойника. Вода - это драгоценность, и во дворах у тех, в чьи дома проложены водопроводные трубы, выстраивались очереди маленьких оборванцев с ведрами, с банками и кастрюльками. Те, у кого из кранов бежала вода, продавали ее остальным, у кого таких благ не было. Потому что жить-то надо, верно?

– Мистер, мать просит ведро воды до пятницы.

– До пятницы? Ждать двух пенсов до пятницы? Твоя мать, должно быть, рехнулась. Два пенса ведро, плата наличными.

– У матери нет сейчас двух пенсов, поверьте, мистер.

– А я, что ли, в этом виноват? Проваливай, да побыстрее, некогда мне с тобой болтать.

– Эй ты, гад, я первый сюда пришел! Слышишь?

– Пошел ты. Я здесь все время, очередь моя.

– Ах ты!.. Я здесь стою. Спроси ее. Ведь я стою здесь?

– Слушайте вы, маленькие черти, если не умеете вести себя как следует, никто ничего не получит, ясно?

– Миссис, мать просит ведро воды до пятницы.

– Как бы не так! Нет денег, не будет воды. До пятницы ей...

– Эй, послушай! Ты что, за два пенса хочешь получить целую ванну воды? У нас здесь не распродажа, самим не хватает.

– А что? Два пенса - и наливай доверху свою посудину. Разве не так?

– Ах ты, сопляк! Ты еще поговори у меня, нахал ты этакий! Да я тебе сейчас спущу штаны и так всыплю!

– Банка есть банка. О размерах уговору не было.

– Ишь, ловкач какой. Притащил целую ванну и наливай ему до краев?

– Мистер, банка не полная. Долейте, чтоб полная была.

– Ладно, ладно, не ори! Давай сюда!

Вода с шумом, бульканьем, плеском бежит в ведра, банки, кувшины, горшки. Вода, чтобы варить по утрам кофе, вода, чтобы выстирать отцу выходную рубашку. А иной раз даже - чтобы умыться. Вода, чтобы обмыть новорожденного или покойника.

Вода - это прибыль. Чтобы извлечь эту прибыль, тот, кто торгует водой, должен дочиста отмыть в ней свою душу от сострадания. Он должен выполоскать из сердца всякую жалость, до крошки выскрести из себя жесткой щеткой корысти следы сочувствия к ближнему. Надо иметь водопроводный кран вместо сердца, цистерну вместо головы, свинцовые трубы вместо внутренностей.