Чтение онлайн

— Она была заперта в деревянном сундуке четыре дня.

Движения Реми запинаются, и он поднимает на меня взгляд, сдвинув брови.

— Что? Почему?

На это я могу лишь невесело усмехнуться.

— Она сказала, что ее отец часто так делал — в качестве наказания. И если хочешь знать мою догадку? — Я поворачиваюсь и сверлю брата злым взглядом. — То, что ему пришлось забирать дочь у парня, который месяцами над ним насмехался, сделало Лайонела слегка агрессивным.

Обычно мне трудновато читать Ника. Я не уверен, когда он научился так хорошо скрывать свои реакции и закрашивать их чем-то другим, но я знаю, что это произошло где-то в старших классах. И в чем настоящая загвоздка? Его время на Южной стороне лишь сделало его в этом еще лучше. Он ушел злым подростком с каменным лицом, а вернулся этим пустым, стоическим солдатом. Отчасти поэтому я могу поверить ему, что он отправился на юг, чтобы расследовать смерть Тейт, но я все еще не могу ему доверять. Как я вообще могу доверять тому, кто прячется от меня?

Но сейчас он не прячется.

Я вижу, как сила осознания обрушивается на него, словно кувалда, и впервые за многие годы мне кажется, что я наконец-то вижу своего брата. Я вижу, как у него перехватывает дыхание, и как краска сбегает с его лица. Я вижу вспышку ненависти к себе в его глазах, сопровождаемую чем-то настолько темным, что это похоже на горе, и мне хочется сказать: да. Да, обратного пути нет. Это не какая-то детская ссора на площадке. Это нечто настолько масштабное, что даже то, как он хандрил в этой башне последние четыре дня, не сравнится с его тяжестью.

Однако у меня нет возможности ничего сказать.

Прежде чем Реми врезается в него.

Я даже не заметил, как он пронесся мимо меня, и, судя по тому, как глаза Ника смотрят сквозь Лавинию, он тоже. Ник отлетает назад, врезаясь в стену. Это темное, скорбящее выражение даже не покидает его лицо.

— Кто дал тебе право? — огрызается Реми, набрасываясь на него с еще одним толчком. — Думаешь, раз ты Брюин, то владеешь всем в этой ебучей башне?

Третий толчок, от которого Ник бьется головой о стену, выводит его из того оцепенения, в которое его поверг вид Лавинии. Он бросается вперед, отталкивая Реми, и рычит:

— Откуда, блядь, я должен был знать, что он с ней сделает?

Глаза Реми сужаются в щелочки, его чернильные мышцы напрягаются и перекатываются, когда он подходит к Нику.

— Тебе было плевать. Тебе всегда плевать. Ты делаешь все, что хочешь, а последствия в пизду.

Маска опускается на лицо Ника, превращая его в камень.

— Попизди мне тут. Сколько там той дряни ты вынюхал на этой неделе?

Я срываюсь с дивана до того, как удар Реми достигает цели, но недостаточно быстро, чтобы остановить его.

— Эй! — рявкаю я, тщетно пытаясь схватить его за рубашку. Ответный удар Ника заставляет Реми отшатнуться в сторону, но он отскакивает с хуком в челюсть Ника. Звук получается не из приятных, как и то, как Ник врезается в журнальный столик, сваливаясь в напряженную кучу, в то время как лампа мигает и гаснет.

Энергетика этой стычки была странным отражением пятничного боя Реми, который был напрочь лишен его обычного блеска и тяги к шоу. На тот поединок было тяжело смотреть: Реми бился жестко, но как-то слишком уж отчаянно. Из нас троих он всегда лучше всех умел проигрывать. Для него драка — это не про победу. Это про искусство, про возможность показать толпе нечто прекрасно-порочное. Обычно Реми получает удовольствие на ринге — безумное, извращенное, но все же удовольствие. Но в его неумолимых джебах и беспощадных хуках не было ни капли артистизма, и даже после, когда он сидел в раздевалке, потный, окровавленный и одержавший полную победу, он не выглядел счастливым.

Он просто смотрел на меня снизу вверх, пока кровь лениво текла из рассеченного носа, и спросил:

— Тебе никогда не бывает больно терять людей?

И именно так Реми выглядит последние несколько дней. Будто ему больно. Больно так, что он становится слишком тихим и жутко неподвижным. Вот почему я отправился на север сегодня ночью, потому что Реми прав.

Мне больно терять людей.

Ник вскакивает в мгновение ока, несясь на Реми с убийственным взглядом, и я на долю секунды осознаю, что они и в самом деле могут, блядь, убить друг друга нахуй. В глазах Реми горит тот самый безумный блеск жажды случайных разрушений, а Ник…

Ник смотрит на него так, будто Реми мог бы быть Лайонелом.

Когда дело доходит до гнева, мой брат справляется с ним одним из двух способов: выбивает дерьмо из того, кто несет за это ответственность, или просто из того, кто оказался ближе всех. Вот почему мне так трудно поверить в то, что Тейт убили. Правда это или нет, ему нужен кто-то, кого можно обвинить. Кто-то, кого можно избить.

Будь я проклят, если это будет кто-то из нас.

Я прыгаю между ними, встречая Ника как раз вовремя, чтобы упереться ладонями в его грудь и отшвырнуть его назад. Ник тяжело приземляется на задницу, его глаза сверкают от ярости, когда он с трудом поднимается на ноги. Прежде чем у него появляется шанс что-то сделать, я говорю:

— Реми прав. Тебе нужно уйти.

Ник поднимается на ноги. Теперь он рядом с Лавинией, возвышаясь над ней, и бросает на нее взгляд, прежде чем снова перевести свой свирепый взор на нас.

— Хуй там, — говорит он, словно он тот, кто имеет право выглядеть обеспокоенным из-за нее. — Единственная причина, по которой она здесь, — это я. Вы оба бросили бы ее обратно волкам, если бы я не...

— Но на самом деле это сделал только один из нас, — парирует Реми.

Судя по подергиванию его мышц, я догадываюсь, что у Ника есть свое мнение на этот счет, но он так его и не озвучивает.

Потому что Лавиния начинает шевелиться.

Она издает тихий, болезненный звук, и взгляд Ника метнулся к ней, его лицо снова обмякает. Я вижу точный момент, когда он осознает, что не готов встретиться с ней лицом к лицу — посмотреть ей в глаза и принять боль и ненависть, которые встретят его.

Он хватает свои ботинки и ключи, а затем, как это в привычке у моего брата, сбегает.

Дверь закрывается за ним с решительнымглухим стуком.

Лавиния

Я могла быть без сознания минуты, часы или даже дни. Время больше не имеет значения — вообще не имеет. Теперь всё превратилось в череду «вечностей». Целая вечность, чтобы уехать от дома отца. Вечность, чтобы выбраться из машины. Вечность, чтобы пройти через двери. Вечность, чтобы выдержать лифт. Я начинаю приходить в себя с мыслью, что это не может быть одной жизнью, когда кажется, будто я прожила их так много.

— Осторожнее с её головой, — произносит голос.

Другой отвечает:

— Это её разбудит, да?

В голосе звучат панические нотки, но в нем есть что-то знакомое. Он вызывает в памяти образы воздуха и ночи, боли и уязвимости, улыбку, острую как лезвие ножа, и прикосновение, пронзительное, как игла.

Реми.

Я чувствую себя невесомой, но в то же время невообразимо тяжелой, словно меня баюкает громкая гравитация, раскачивая и швыряя из стороны в сторону. Вскоре я понимаю почему. Я помню запах Сая, но помню и запах Реми. Резкий и мужской, но с металлическим оттенком. Я чувствую его сейчас, понимая, что мой нос находится в дюйме от его шеи, а его сильные руки прижимают меня к груди. Те места, где наша кожа соприкасается, кажутся обжигающе горячими, но я дрожу, и чем больше сознание возвращается ко мне, тем сильнее сжимается челюсть, а зубы начинают стучать.