Чтение онлайн

Неудивительно, что он такой ебанутый.

Руки Лавинии сжимаются в кулаки, захватив две пригоршни моей рубашки так крепко, что я чувствую их дрожь у себя на ребрах. Я бы узнал эту дрожь где угодно. Это вибрация сдержанности, доведенной до самых краев чьих-либо возможностей.

Она задыхается:

— Я не могу, я не могу, я не... — и каждый дюйм ее тела кажется невероятно напряженным, словно она сделана из камня.

В попытке заставить ее сфокусироваться, я спрашиваю:

— Когда они поместили тебя туда?

Ее лоб впивается в мою грудину, а спина дергается от частого дыхания.

— Сразу же, — говорит она, подтверждая мои опасения.

— И все это время?

Дерганый кивок.

Пиздец.

В глубине моего сознания скребется еще одно подозрение, и пока лифт со скрипом ползет вверх, я позволяю себе озвучить его.

— Это был не первый раз, верно? — Ее лоб перекатывается по моей груди, и я наклоняю голову, наблюдая за ее напряженным лицом. — Как часто? Давай, скажи мне.

Суть в том, чтобы заставить ее говорить — думать. Но ее ответ настолько мгновенный, что ей, очевидно, вообще не пришлось об этом задумываться.

— Постоянно, — хрипит она, вздрагивая, когда лифт трясется. — Если я не слушаюсь, он... иногда раз в месяц. Иногда каждую неделю. Иногда каждый день. — Ее дыхание ускоряется, и я понимаю, что она думает об этом: о том, как оказалась в ловушке в этом крошечном ящике, не в силах пошевелиться или вырваться.

Когда она обмякает, я чувствую почти облегчение — её тело просто сдалось под натиском этого стресса. Я всё равно невольно выругался, прижимая её к себе; то тревожное чувство в глубине души вернулось снова. Внезапно я пожалел, что не вырубил её еще там, внизу. Если она всё равно собиралась отключиться, это хотя бы избавило бы её от лишних переживаний.

Я держу пальцы на ее яремной вене, пока лифт поднимается. Ее пульс сильный, но слишком частый. Голова запрокинута набок, все еще неся на себе отпечаток напряжения даже в бессознательном состоянии, а кожа липкая, прохладная на ощупь. Столь многого можно было бы избежать, имея разведданные и надежный план, и я мысленно отчитываю всех нас троих, когда лифт, наконец, со скрежетом останавливается.

Реми ждет так близко, что его татуированные пальцы с силой распахивают решетку еще до того, как дверь перестает скользить. В ту секунду, когда он видит нас, он замирает, и между его бровей залегает складка.

— Что случилось? — выдыхает он, распахивая решетку до конца. — Что, блядь, с ней случилось?

Я наклоняюсь, чтобы подхватить ее под колени, и поднимаю на руки, прорываясь вперед.

— Набери ванну, — говорю я, проходя мимо него. — Теплую, но не слишком горячую.

— Сай, — говорит он, провожая взглядом ее обмякшее тело. — Скажи мне, чтослучилось! Она выглядит, блядь, мертвой!

В его голосе звучит нотка разъяренной паники, которая заставляет меня остановиться, и я поворачиваюсь к нему.

— Послушай меня, Реми, — я жду, пока его безумные глаза встретятся с моими, чтобы сказать: — У нее шок. Она обезвожена. Нам нужно согреть ее и поставить капельницу. Понял?

Он исчезает еще до того, как я заканчиваю говорить, бросаясь в ванную. Секунду спустя я слышу бульканье набирающейся воды, поэтому я кладу ее на ближайший диван и принимаюсь за ее одежду. Сначала я стаскиваю с нее ботинки, сотрясая ее тело, когда с силой их сдергиваю. Я как раз отбрасываю в сторону второй, когда возвращается Реми. Серебряные пряди его волос стоят дыбом в той особой степени хаоса, которая говорит мне, что последние четыре часа он дергал себя за них, но когда он убирает их с глаз и опускается на колени на пол рядом с ней, чтобы разорвать упаковку иглы для капельницы, я понимаю, что его голова соображает именно так, как мне нужно.

— Ты знаешь, как это делать?

Его зеленые глаза медленно поднимаются к моим.

— Знаю ли я, как пользоватьсяиглой?

— Справедливое замечание, — бормочу я, переходя к изголовью дивана, чтобы стянуть рубашку вверх по ее телу, через голову, скользя по безвольным рукам. — Давай снимем с нее лифчик, прежде чем ты вставишь ее.

Раздевать ее кажется менее странным, чем должно было бы: Реми стягивает штаны и нижнее белье с ее бедер, пока я вожусь с лифчиком. Я засунул обе руки ей под спину, нащупывая застежку, когда Реми нависает над ней, чтобы прикоснуться к татуировке на бедре. Я смотрю, как шевелятся его губы, когда он считает концы звезды, но он не смотрит на нее.

Он смотрит на нее.

— Винни, — шепчет он, убирая в сторону ее волосы и хмурясь, глядя на ее расслабленное лицо. — Эй, просыпайся. Почему она не просыпается?

Вместо того, чтобы признаться, что я не знаю, я наконец-то расстегиваю лифчик — пиздец какие бесячие, чересчур замороченные, блядские штуковины — и швыряю его через всю комнату.

— Ставь капельницу, сейчас же.

Реми реагирует мгновенно: опускается на пол рядом с ней и вскрывает спиртовую салфетку. Я смотрю, как он берет ее руку в свою. Его татуированные пальцы поворачивают ее кисть, обнажая синяки на костяшках, но он не задерживает на них взгляд, хотя я чертовски хорошо знаю, что ему этого хочется. Он протирает салфеткой вену на тыльной стороне ее ладони, а затем осторожно перехватывает иглу, прицеливаясь. В этом весь Реми. У него самые твердые руки из всех, что я когда-либо видел, и когда он склоняет голову, нахмурив брови от сосредоточенности, в его взгляде читается та же лазерная концентрация, с которой он вбивает искусство в чужую кожу.

Я так заворожен тем, как он вводит иглу под ее кожу, что даже не замечаю, что позади меня кто-то стоит.

— Что за хуйня?

Бросив быстрый взгляд через плечо, я вижу безучастное лицо Ника. Пожалуй, это самая длинная его фраза с той самой ночи, как мы вернулись с обрыва. Должно быть, он услышал шум, потому что в последнее время он почти не высовывается из своей спальни. Он вообще забил на пары. На мамины звонки не отвечает. В пятницу он лишь для галочки заявился на бой Реми и сразу же свалил заниматься бог знает чем. Не сказать, что он многое пропустил. Празднование вышло на удивление мрачным и коротким, а какой-то новичок, которого мы зовем Мошонка, прямо в лоб спросил меня, где Герцогиня.

Реми не вздрагивает при звуке голоса Ника.

— Пошел вон, — бормочет он, нажимая на клапан. У меня наготове кусок пластыря, оторванный от рулона, и он плавно берет его, не отрывая взгляда от иглы, и аккуратно прикрепляет ее к коже.

Тот факт, что Ник без рубашки, одетый лишь в свободные спортивные штаны, говорит мне, что он, вероятно, уже был в постели. Он стоит в дверях выпрямившись, как струна, темные глаза прикованы к обнаженной девушке, занимающей сейчас его диван. Его губы шевелятся, пытаясь подобрать слова, но те никак не выходят. Пока, наконец, он не выдавливает:

— Какого хрена она здесь делает?

Я отворачиваюсь, скрипя зубами, борясь с инстинктом толкнуть, ударить и причинить боль.

— Я поехал и забрал ее. И правильно, блядь, сделал, потому что иначе она, вероятно, была бы уже мертва, ебаный ты идиот.

Реми быстро разматывает трубку, и у него по-прежнему тот лазерный фокус, но я вижу, как в его глазах назревает буря.

— Что случилось? — спрашивает Реми. — Что они с ней сделали?

Они. Мне стоит огромных усилий, чтобы не развернуться, не спросить Ника, о чем, блядь, он думал, не сказать ему, что этоон сделал это с ней, но я просто снова прижимаю пальцы к ее яремной вене, ища пульс.