Чтение онлайн

Кстати, если кто не знал, товарища можно прикрыть не только грудью, как пишут в учебниках по геройству. Спору нет, что носом или, например, ухом друга не спасёшь, потому что эти части тела слишком малы для великого дела. А вот попа… Попа — это вариант, потому что у некоторых экземпляров она по ширине не только не уступает груди, но и превосходит оную.

Словом, две головы не слетели с плеч от ударов сапогами только потому, что попа Павлушкина, не уступавшая по размеру крупу взрослого пони, всё время оказывалась в нужном месте, то есть под самым носом у подвергавшихся опасности товарищей.

После того, как сержанты отправили избитых курсантов в умывальник и разошлись, Герц пришёл на поле бойни. Дневальные свободной смены уже были на месте. Они в бешеном ритме елозили по полу на коленях с тряпками в руках и с опаской поглядывали на дверь казармы, в которую в любой момент мог войти какой-нибудь офицер. Их лица были трусоватыми и злыми. Они чем-то напоминали гиен, которые первыми появляются на поле, усеянном трупами, чтобы поживиться лакомыми кусками и успеть убраться до прихода более сильных хищников.

— Может, помочь, пацаны? — предложил Герц.

— Отвали, — нервно бросил дневальный Вахрушев по прозвищу Ваха, гордый нытик, постоянно надоедавший курсантам длинными речами о том, как все вокруг живут не по понятиям. — Фара, воду смени, кровавая вся, — бросил он дневальному Кирееву, забитому очкарику в замызганной форме.

— Оставайся, Герц, — буркнул дневальный Бузаков, неплохой, но вечно чем-то недовольный парень. — Чё ты зубы скалишь, Ваха? В четыре каски быстрее управимся, «шакалы» на подходе.

Герц смывал кровь и думал: «Всё, что могу, Павлуха. Всё, что могу, брат. Где тут твоя кровь? Я найду, найду. Ничего, нам и крепче доставалось. Помнишь, комбригу честь не отдали? Заговорились, не заметили его, — а кого волнует? Досталось тогда нам с тобой, а комбата всё равно больше себя жаль было. Помнишь, как комбриг орал на него на плацу? Бойцы распоясались у тебя, батальон гробишь. А потом комбриг ушёл, и батя спокойно так, без злобы: «Кто, сынки? Выйти из строя!» И мы вышли, потому что батя спросил. Хоть никто и не знал, что это мы, а вышли. И батальон смотрел на нас. И ни одного слова в спину, что мы гниды или пидоры. Всем было по барабану, что мы комбригу честь не отдали. Все комбата жалели. Лучше бы батя заорал на нас тогда, сгноил в нарядах, но он сказал: «Будьте внимательней, сынки. Встать в строй». Я думал, тот развод никогда не кончится, думал, со стыда сгорим. Помнишь, чё сержик нам тогда сказал? Готовьтесь, сказал, после развода; сами понимаете, что натворили. И мы бы жить с тобой не смогли, если бы не получили тогда. Мы шли в курилку с радостью. И боли не чувствовали».

Перед разводом батарея была построена на утренний осмотр. Сержанты лениво прохаживались перед отделениями. Курсанты готовились пострадать за внешний вид.

— Среда, — шепнул Павлушкин Герцу. — Может, забудут, что сегодня резиновый день? [49]

— Мечтай больше, — ответил Герц. — Ты бы забыл о развлечении, которое в самом распорядке дня написано?

— Я — нет.

— Вот и сержики — нет. Жди команды «разобрать противогазы!»

— Мне бы гондон [50] другой… XXL.

— А чё не подменил до сих пор?

— Члены товарищей жалко.

— Жалостливый что ли? У тебя тоже член неказенный. Кузельцов оттягивает резину, как надо. Отпустит — и в голове звон, как на Пасху.

— Мне нравится.

— Не понял.

— Звон, говорю, колокольный нравится.

— Деревня.

— Сам такой.

— Обиделся на деревню что ли?

— Ничего не обиделся.

— А чё быкуешь тогда?

— Через плечо… Мне ваш город на фиг не сдался.

— Ты как маленький, ей-богу.

— Отдыхай — а!

— Окей, но в сегодняшний наряд тебе всё равно со мной идти.

— Выбирать не приходится

— Ну всё — остынь… Мама курево прислала, поделимся.

— Своё имею.

— Ну, не прав я, не прав. Прости.

— Не прощёное воскресенье. Среда резиновая.

— Ну и ладно. Если честно, мне вообще по барабану на твоё прощение.

— В этом ты весь, Саня, — произнёс Павлушкин и строго посмотрел другу в глаза. — Высокомерный ты. Самолюбивый эгоист, а корчишь из себя благородного. У тебя даже неплохо получается строить из себя кого ты там строишь, но только меня ты хрен залечишь, я тебя насквозь вижу.

— Да пошёл ты, — угрюмо посмотрев на друга, произнёс Герц. — Зрячий выискался.

— Ладно, давай свой гондон на сегодня, печальник чёртов, — подмигнув, сказал Павлушкин. — Подмени меня разок на кресте.

— А чё — хорошая идея, — засветившись, произнёс Герц. — Не всё же твоей Голгофе муки смертные принимать.

— Чё за Голгофа?

— Голгофа — это лобное место на арамейском языке. — На лоб удар от натянутой резины и приходится.

— А-а-а, — с пониманием протянул Павлушкин. — Ты вот что. В норматив вряд ли уложишься, если подсумок заранее не расстегнёшь. Тут две секунды выиграть надо, иначе гондон дальше лба не натянешь, туго, сволочь, идёт.

— А вдруг Кузельцов спалит? [51]

— Не боись, он по привычке за мной палить [52] будет.

— Окей… Противогаз нормально уложил?

— Обижаешь. Как покойника в гроб. Ноженьки вместе, рученьки на груди.

— Ну у тебя и ассоциации.

— Как получишь по Голгофе — и не такие появятся.

Начался утренний осмотр. Первым делом Кузельцов стал проверять подворотнички на предмет белоснежности.

Взгляды Павлушкина и Герца на утренний осмотр разнились. Однажды друзья даже поспорили друг с другом.

— Я привык самостоятельно жить, — сказал Павлушкин. — Сам за собой всегда смотрел. Мне проверяющий не нужен. К матери и то редко обращался, чтоб штаны погладила или ещё чё.

— А я вот люблю осмотры, — произнёс Герц. — Кузельцов мне как старший брат становится, которому не всё равно, как я буду ходить.

— Он тебя младше на три года.

— Тем более.

— Ты чё — совсем дурак? Он это по уставу делает, ему на тебя вообще до борозды.

— Ни черта. Вот посуди сам. Его же никто проверять не будет, ни один офицер. Он по доброй воле за нашим внешним видом следит.

— И долбит по доброй воле, если подшива [53] грязная.

— Так это тоже вроде как по-братски. Тебя разве старший брат не лупил за косяк [54] какой? Так и Кузельцов. Ты на его лицо посмотри, когда у нас что-нибудь не так. Он реально расстраивается.

— Тоже мне брат нашёлся.

— Он даже больше, чем брат. Прикинь, нас с ним даже кровные узы не связывают. Разве я мог предположить до армейки, что за мной какой-то омич присматривать будет? Нет, конечно. Нужен я ему сто лет, если бы мы пересеклись на гражданке. Ведь ничто нас, казалось бы, не связывает. Ни социальный статус, ни уровень образования, ни взгляды, ничто. А на проверку выходит, что всё иначе. Я так рад этому. Кузельцов не равнодушен ко мне. Пусть сурово, пусть жёстко, пусть даже жестоко иной раз не равнодушен, а всё равно. Мы же не бабы, у нас и должно быть такое братство. Мужское. Ты это тоже безотчётно чувствуешь.