Чтение онлайн

— Похоже лифт сломан. Скорей всего работники об этом знают. И раз уж у нас нет как таковой связи, то остаётся ждать.

— Ждать?! Что?! А где твой телефон?

Молчание.

— Эй…

Я протягиваю руку вперёд, но ничего не ощущаю. Пустота.

— Эй! Нечисть!

— У меня тоже сел, — в конце концов слышу я виноватое. Однако вместо очередной злости, я испытываю растерянность.

— Неужели это конец?.. — говорю в пустоту, медленно сползая по стене.

— Эй, крейзи? Какой конец? Мы всего лишь застряли в лифте!

— Ага. И у меня всего лишь клаустрофобия! Черт. — Я обхватываю своё горло руками и сглатываю. — Мне кажется я начинаю задыхаться… О, Боже.

— Что? В смысле? Серьезно?..

— Нет, я так отстойно шучу!

Он снова ругается на привычном ему языке. А затем я неожиданно чувствую его рядом. Мы сидим бок о бок. Плечом к плечу.

Меня едва заметно начинает потряхивать. Я раскачиваюсь из стороны в стороны, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Эй, эй, слышишь?..

Кажется я непроизвольно всхлипываю. Но касания парня заставляют меня замереть на месте.

— Убери руки с моей задницы!

— Сдалась она мне! — тут же огрызается, но руки все-таки убирает. Лишь после я понимаю, что больше не сижу на холодном полу. Вместо этого оказываюсь у него на коленях. Он легонько прижимает мою голову к своей груди, и я поддаюсь.

Снова непроизвольно всхлипнув, чувствуя, как не хватает воздуха, цепляюсь за него пальцами, уткнувшись носом ему в шею.

— Все будет хорошо, — неожиданно тепло, с непоколебимой уверенностью произносит он, и я сглатываю, пытаясь прогнать удушающий ком в горле.

В какой-то момент нос улавливает приятные лесные нотки, словно ручей в лесной чаще, в солнечный день. Холодная, сухая древесина и что-то ещё…

Не знаю. Так пахнет его одеколон или же он сам. А может все вместе. Однако этот аромат кружит голову, заставляя меня на мгновение потеряться в прострации, чувствуя себя так…так защищённо. Как если бы рядом была моя семья, мой дом, я сама.

В мыслях тут же всплывают мамины слова и рассказ Кати. И в следующий момент я невольно дёргаюсь. Однако прежде чем упасть, завалившись назад, Ковалевский поддерживает меня за плечи.

— Ты чего? Совсем плохо?..

«Ага. Твой запах сводит меня с ума!» — проносится в мыслях. Но вместо этого, я растеряно говорю:

— Терпимо.

— Казалось окончание этого дня просто не может быть хуже. Но нет! Оказалось — может, — словно ни к кому не обращаясь, спустя пару молчаливых минут, произносит он. А затем добавляет: — Я еще никогда не находил столько неприятностей, сколько нахожу их с тобой, с тех пор как мы познакомились.

На мгновение задерживаю дыхание. Затем хватаю ртом воздух и выдыхаю, резко отстранившись от него.

— По-твоему это я виновата?

Все сомнения и страхи уходят на второй план. Волна злости и негодования снова выступает на опережение.

Какого черта?!

— По-моему, ты сплошная ходячая катастрофа.

— Можно подумать ты — мальчик-одуванчик! Твои движения, там, на улице, были слишком правильными, отточенными. А подобной техникой можно овладеть лишь участвуя в боях.

Я едва ощутимо бью его кулаком по плечу и отворачиваюсь. И пускай не вижу выражение его лица, но отчётливо чувствую напряжение, повисшее между нами.

— Знаешь, беру свои слова обратно.

— Конкретизируй, — фыркаю в ответ, добавив: — Ты слишком много болтаешь.

Он усмехается. Его тело трясётся вместе со мной.

— Эй! Я тебе не мешок с картошкой. Заканчивай!

— Ты такая глупая и непосредственная и в то же время такая умная и внимательная. Как это вообще возможно?..

— Так я угадала? — весело усмехаюсь, припоминая наш диалог, где он признаётся мне в том, что неплохо владеет боевыми искусствами.

Думаю, если бы я не знала подобной информации, то вряд ли догадалась о том, что этот парень вполне мог бы участвовать в различного рода боях. При этом я совершенно пропускаю его высказывание. Ведь он прав. И подобному явлению удивляется не только он, но и Акимова.

Вот, что значит человеческие грани. Временами одни — открываются, даруя нам мудрость, способность анализировать и размышлять. А бывает и так, что на первый план выступают другие, полностью обесценивая первые.

В большинстве из нас какая-либо грань или же сторона преобладает. Берет вверх над разумом или чувствами. Во мне же две эти грани вечно находятся в неком поединке. Поэтому неудивительно, что временами я действительно могу быть до боли глупой и наивной. А временами, наоборот, слишком тонко подмечаю даже самые незначительные детали и могу выдать вполне несвойственные кому-либо, но решаемые идеи.

— Я занимался некоторого рода боевыми искусствами. И, да, парочку раз участвовал в нелегальных боях.

— Так уж и парочку? — не скрывая иронии, говорю я, стараясь разглядеть его лицо. Но тщетно. Лишь слабые отблески теней, которые становятся то мрачнее, то периодами светлее. Как чёрное полотно с редкими проблесками светлых линий, придающих некий контур, из которого складывается видимый образ.

Ковалевский издаёт что-то вроде «Хах», а затем произносит:

— Ладно. Может быть больше, чем парочку.

На какое-то мгновение мы замолкаем. Я слышу своё дыхание. Чувствую, как бьется мое сердце — то ровно и медленно, то быстро и резко.

В полной, кромешной тьме, все чувства обостряются. И, кажется, словно все вокруг соткано из тонких, мелких деталей, что мы в упор не видели раньше.

— Зачем?.. — Я задаю свой главный вопрос, едва слышно шевеля губами, тем самым нарушая установившуюся тишину и относительное спокойствие.

Однако и этого вполне хватает, чтобы он услышал меня и понял смысл моих слов.

Его мышцы едва заметно напрягаются. Мои пальцы по-прежнему касаются его груди, а потому я чувствую, как в этот момент его сердце пропускает отчетливый удар.

В какой-то момент мне кажется, что он промолчит. Или отшутится, как частенько это делает в своей излюбленной саркастичной манере. Но он снова удивляет меня, когда произносит:

— Мои родители развелись, когда мне было шестнадцать. С тех пор я жил с матерью в Америке. Можно сказать, что так — я пытался выплеснуть свою злость. И, надо признать, это помогало. Помогало обыгрывать противников, несмотря на сбитые в кровь кулаки, и при этом получать неплохие бабки.