Чтение онлайн

Екатерина понимает это и спокойно соразмеряет рост своего престижа в этом мире, который еще недавно третировал ее как авантюристку. Фридрих II, поставивший ей двух невесток, умоляет свою «русскую сестру» выступить в качестве «арбитра Европы». «Только от нее, – пишет он, – зависит сегодня, быть миру или войне». Стоит ей заявить о поддержке Пруссии, то есть германских княжеств, и Иосиф II с Марией Терезией покорятся. [115] Со своей стороны и Мария Терезия, которая терпеть не могла Екатерину, шлет теперь любезные письма и тоже предлагает ей разрешить конфликт, естественно, в пользу австрийской монархии. Получив просьбы обеих сторон, Екатерина не спешит высказываться. Она питает дружеские чувства и к Фридриху II, и к Иосифу II. К тому же оба ей нужны, если она хочет безнаказанно закончить раздел Польши и изгнать турок с захваченных ими земель в Европе. Продолжать свою политику в Восточной Европе она сможет только при условии, что оба монарха закроют на это глаза и не будут ей мешать. Как помочь Пруссии и не настроить против себя Австрию, и наоборот? Она горда, что ее просят быть посредником, но ее беспокоит мысль, что надо принять решение, которого так ждут и Габсбурги, и Гогенцоллерны. «Какой герб может решить, кто из них прав? – пишет она Гримму. – Кто не прав? Кто хитрит больше? О, Боже, как сделать, чтобы вопрос о наследии в Баварии был решен ясно и справедливо!» В апреле 1778 года король Пруссии, не получив никаких заверений от Екатерины, теряет терпение и отправляется в поход. А Екатерина все выжидает, выясняет вопросы, предложения, испытывая постоянное давление дипломатов, сменяющих друг друга в ее приемной.

По правде говоря, ни на минуту не забывая о споре за баварское наследство, Екатерина довольна своей личной жизнью. Счастливая бабушка, она вновь счастлива в любви. Благодаря Потемкину, гусарский офицер Зорич сменен на русского унтер-офицера Ивана Николаевича Римского-Корсакова, тоже из гусарского полка. Новый фаворит – из старинного рода смоленских дворян, ему двадцать четыре года. Гримм осторожно поддразнивает Ее величество за то, что она «втюрилась» в нового фаворита, на что она в сорок девять лет отвечает с совершенно юным энтузиазмом: «Втюрилась, втюрилась! Знайте же, что это выражение не подходит, когда речь идет о Пирре, царе Эпира, неподвластном кисти живописца и резцу скульптора. Такие шедевры природы вызывают восхищение и восторг, сударь мой… Когда Пирр берет в руки скрипку, все собаки заслушиваются; когда он начинает петь, слетаются птицы, чтобы слушать его, как Орфея. Никогда Пирр не совершил неблагородного поступка, не сделал неграциозного жеста; он излучает свет, подобно солнцу, вокруг него ореол, нимб; никакой при этом женственности, а только мужественность, да еще какая… Все в нем гармонично. Нет каких-то деталей; он производит впечатление драгоценных даров природы, собранных в одном прекрасном существе…» [116]

Позже она пишет: «Ну скажите же, что Пирр прекрасен, что у него благородное и гордое лицо; знайте также, что если бы Вы услышали, как он поет, Вы бы расплакались, как Вы плакали, слушая пение Габриеллы у Елагина». [117]

Действительно, Римский-Корсаков хорошо поет, и, чтобы у него были партнеры, в Санкт-Петербург выписывают лучших артистов из Италии. Он хотел бы попробовать свои силы в пластических искусствах, в литературе. Книгопродавец получил заказ подобрать ему библиотеку. «Какие книги Ваше превосходительство желали бы иметь?» – спрашивает книготорговец. «Знаете что, – отвечает тот, – такие вот толстые большие тома внизу, а над ними поменьше, как у императрицы».

Хорошо знавший Римского-Корсакова кавалер де Корберон пишет о нем: «Это был самодовольный манекен, причем самого низкого пошиба, такого даже в Париже не потерпели бы». Возможно, Потемкин потому и толкнул его в объятия Екатерины, что юноша глуп и лучезарен. Он понимает, что такой фат не может стать для него опасным соперником. Как обычно, он старается развлечь царицу временщиками, оставляя себе главное: ее сердце и ум. Став адъютантом Ее величества и кавалером польского ордена Белого орла, усыпанный, как обычно, титулами, наградами и подарками, Пирр совсем опьянен своим везением и решает позволить себе немножко разнообразия. Для этого он завел любовницу, графиню Строганову. Но этого ему мало. Он сохранил отличное воспоминание о связи с графиней Брюс, которая его «опробовала», и вот решил к ней вернуться для нового испытания. Екатерина застает их в сладострастных объятиях. На этот раз графиня Брюс не может объяснить свои потехи необходимостью услужить императрице. Екатерина не сдерживает гнева. Но буря – сугубо внешняя. Сердце ее не страдает. Наверное, Ее величеству слегка надоел Пирр. Графиню Брюс отсылают на какое-то время в Москву, а Римский-Корсаков, отслужив в постели пятнадцать месяцев, удаляется с щедрыми дарами. На своих бывших любовников царица зла не держит.

Кто на очереди? Когда Вольтер в свое время почтительнейше упрекал ее в непостоянстве, она отвечала, что, наоборот, она «абсолютно верна». «Кому? Красоте. Только она меня и привлекает!» Ей хочется поболтать обо всем этом со старым отшельником из Ферне. Но, увы, он умер 30 мая 1778 года. Екатерине трудно пережить потерю этого человека, хотя встретиться с ним ей ни разу не довелось.

«Меня охватило чувство отчаяния и разочарования во всем, все на свете стало отвратительно, – пишет она Гримму. – Ах, почему не завладели Вы его телом от моего имени? Прислали бы мне его и, клянусь!.. у него был бы самый драгоценный надгробный памятник… Купите его библиотеку и все его архивы, включая мои письма. Я щедро заплачу наследникам, которые, как я полагаю, не понимают ценность этих бумаг». [118]

И дальше: «Теперь, когда его не стало, мне кажется, нет больше никакого достоинства в хорошем настроении; ведь он был божеством веселья. И вообще, он мой учитель, он, а также его произведения сформировали мой ум, мою голову».

Через посредство Гримма Екатерина ведет переговоры с наследниками писателя о приобретении библиотеки Вольтера. Эта библиотека, где в большинстве книг на полях имеются пометки, сделанные рукою патриарха из Ферне, поступит в Эрмитаж, туда же, где хранится библиотека Дидро, и будет предана забвению на долгие годы. С нею приедет статуя Вольтера работы Гудона. У Екатерины какое-то время даже был замысел построить в Царском Селе копию замка в Ферне. Потом она отказалась от такого замысла. При этом категорически отказывается дать разрешение на публикацию ее переписки с покойным. Она боится, что ее письма написаны плохо, а письма Вольтера слишком хвалебны по отношению к ней и слишком критичны по отношению к другим монархам.

Среди всех этих трауров, радостей, личных переживаний она, в конце концов, принимает решение по поводу австро-прусского конфликта. После нескольких бессонных ночей она наконец решается. Право на стороне Пруссии, считает Екатерина. И сообщает Марии Терезии и Иосифу II, что, если они не перестанут заявлять претензии на Баварию, она «не сможет безразлично смотреть на несправедливую войну и будет вынуждена принять меры для защиты интересов России и ее друзей, германских княжеств, которые запросили у нее помощи». Фридрих II в восторге. Мария Терезия возмущена. Иосиф II огорчен, но хочет сохранить хорошую мину при плохой игре и даже думает, для восстановления ситуации, заключить договор о дружбе с Россией. Екатерина очень ловко пугает Версаль. Французский и русский послы не знают покоя. Этот лихорадочный балет дипломатов приводит к тому, что 13 мая 1779 года между Пруссией и Австрией заключаются Тешенские соглашения. [119] Как ни странно, вся эта история, в которой Россия была замешана лишь косвенно, наибольшую выгоду принесла именно интересам России. Всеми своими действиями в этой запутанной игре Екатерина доказала свою проницательность, прагматизм и решительность, которые вынуждены признать даже ее противники. Неожиданно она предстала в роли «мирового судьи Европы», как она сама себя назвала, а прочие монархи с изумлением обнаружили ее превосходство над ними.

В том же году она отказывается участвовать в споре между Великобританией, с одной стороны, Францией и Испанией – с другой, в вопросе о независимости Америки. Она заявляет, что не потерпит, чтобы флоты этих трех стран захватывали корабли нейтральных государств, таких, как Россия, например. В своем порыве «законотворчества» она составляет «Декларацию о нейтралитете на морях», чтобы гарантировать свободу торговли и мореплавания невоюющих сторон. Во всех европейских дворах проект Екатерины встречает отличный прием, его называют шедевром правосудия. «Среди множества чудесных достижений, коими отмечено царствование Вашего императорского величества, – пишет Фридрих II, – далеко не последнее место занимает недавно объявленный Морской кодекс. Человек, который принял столь мудрые законы для крупнейшей в Европе монархии, вполне заслужил право распространить их на морские пределы». Большинство государств присоединяются к этой конвенции. Одна лишь Англия негодует. Охлаждение русско-британских отношений способствует улучшению отношений франко-русских.

Что касается отношений между Россией, Австрией и Пруссией, то после Тешенского мира они развиваются весьма странным образом. Получивший поддержку Екатерины, Фридрих II не пользуется в Санкт-Петербурге такой же симпатией, какая проявляется по отношению к Иосифу II, у которого были все основания обижаться на Екатерину. А дело в том, что прусские посланцы проявили глупость: они поддерживают дружеские отношения с великим князем и «молодым двором», что раздражает императрицу. А император Австрии повсюду свидетельствует свое восхищение Екатериной, что льстит ей. После баварского случая он даже стал подумывать о сближении с Санкт-Петербургом. К большому удивлению своей матушки, он объявляет, что хотел бы нанести визит Екатерине. Мария Терезия возмущена: как! ее сын, император «Священной Римской империи» германской нации, потомок Карла V, собирается в варварскую страну и ищет дружбы какой-то «окатериненной принцессы Цербстской», убийцы и развратницы, чьи любовные похождения стали притчей во языцех во всех европейских дворах?! Но он настаивает. Мария Терезия уступает, но пишет дочери своей, королеве Марии-Антуанетте, что она очень неспокойна из-за «выдумки» сына. А своему канцлеру Кауницу доверительно сообщает: «Это еще одно доказательство, что я не могу уже ничем помешать планам сына моего. А ведь позор потом падет именно на меня!» Екатерина заявляет, что считает для себя «высокой честью» предстоящую встречу. Ей действительно любопытно встретиться один на один с молодым императором, о котором говорят, что культура у него, как у самого Вольтера, а простота – как у Руссо. Выбрано и место встречи: Могилев. Иосиф II прибудет вместе с двумя аристократами под псевдонимом «графа Фалькенштейна». Путешествие будет носить частный характер, без официального окружения. Иосиф II будет останавливаться в дорожных гостиницах, просить по пути у крестьян молока, хлеба и самую простую пищу. Узнав о намерении придерживаться столь скромного сельского образа жизни, Екатерина не может сдержать улыбки. Ей вспоминается сестра Иосифа II, которая в садах версальского Трианона изображает пастушку и привязывает на шею овечкам розовые бантики. Ну что ж, раз «юноша из Вены» не желает останавливаться по пути в поместьях русских дворян, его демократическая прихоть будет соблюдена. Но как быть? В России нет «дорожных гостиниц». Отвратительные почтовые станции-клоповники совершенно непригодны для приема Габсбурга, какую бы приверженность сельским нравам он ни объявлял. И Екатерина идет на хитрость: она приказывает построить частные жилые дома с вывеской «Гостиница» над воротами. Владельцам предписано не появляться на глаза, пока в доме находится некий граф Фалькенштейн, а прислуге приказано относиться к нему, как к обычному проезжему.

Сама же Екатерина, наоборот, обставляет свою поездку с величайшей помпой, превращает въезд в каждый город в официальный триумф. В Могилеве оба великих монарха стараются друг друга очаровать. Екатерине нравится молодость, манеры и высокая культура собеседника. Но это не мешает ей сразу понять, что перед нею двуликий Янус, у которого медоточивые речи скрывают полное отсутствие принципов. Он, в свою очередь, восхищается политическим умом императрицы, но в плане человеческом выносит о ней суровое суждение. Та корреспонденция, которую он высылает в Вену и которая, как он уверен, будет вскрываться русской тайной полицией, полна лестных отзывов о Екатерине, а вот личный его гонец отвозит письма совсем иного содержания. «Следует иметь в виду, что это – женщина, которую интересует только ее собственная судьба, а о России она печется не больше, чем я. Поэтому надо щекотать ее самолюбие. Тщеславие – ее бог; ее испортили дикое везение, счастье и чрезмерные почести, вызывающие зависть всей Европы. Но, с волками жить – по-волчьи выть: лишь бы все пошло на пользу, а в какой форме это делается – неважно».

В ходе этой встречи он ее «щекочет», но и она его – не меньше. Настоящий конкурс утрированной любезности. Конечно, беседы касаются политики, но очень скоро разговор переходит на другие темы, хохочут оба до слез, «а в это время Европа теряется в догадках – о чем там говорят». «Видя нас всегда рядом, слушающими друг друга, некоторые думают, что мы поженимся», – пишет Екатерина Гримму. Действительно, и в Могилеве и в Царском Селе, куда приезжает Иосиф, их беседы с глазу на глаз выливаются в политическое обручение, а точнее – в сговор амбиций. Иосиф с удовольствием выслушивает планы Екатерины о разделе турецких территорий: она прибирает себе Греческий архипелаг, Константинополь и, разумеется, Крым, который уже под ее влиянием; Иосиф получает Сербию, Боснию и Герцеговину. Он не возражает. Во всяком случае, заверяет он, Австрия ничего не будет предпринимать, не посоветовавшись с Россией.