Чтение онлайн

Вздохнув с облегчением, Екатерина принимает решение отныне следовать «независимым путем», то есть не связывать свою судьбу с судьбой Петра. «Вопрос стоял так, – пишет она, – либо погибнуть из-за него или вместе с ним, либо спастись самой, спасти детей своих, а быть может, и государство от крушения, опасность которого неминуема в силу моральных и физических особенностей великого князя».

Неприязнь окружающих лишь усиливает ее решимость. Вице-канцлер Воронцов и фаворит Иван Шувалов добились того, что Станислава Понятовского отзывают в Польшу, но она упрашивает Бестужева отложить его отъезд. Неужели у нее опять отнимут любимого человека, когда она вот-вот станет матерью! В ночь с 8 на 9 декабря 1758 года начались схватки. Узнав об этом, великий князь тотчас устремляется в ее спальню. На нем мундир гольштейнского полка, сапоги со шпорами, перевязь через плечо и «огромная сабля сбоку». Покачиваясь и еле ворочая языком, с блуждающим взглядом, он заявляет Екатерине, что пришел защищать ее от всех врагов, как храбрый гольштейнский офицер. «Я тотчас поняла, что он был пьян, – пишет она, – и посоветовала ему идти и лечь, чтобы императрица, когда она придет, не увидела его пьяным, да еще вооруженным с головы до ног, в этом ненавистном ей гольштейнском мундире».

Через несколько часов императрица и великий князь, успевший к тому времени переодеться, занимают место в спальне, чтобы присутствовать при появлении младенца. На этот раз Екатерина рожает дочь. Она хочет, чтобы умилостивить царицу, назвать ее Елизаветой. Императрица безразлична к такой чести и выбирает имя Анна, как у ее старшей сестры, матери великого князя. После чего крестит новорожденную малым крещением и уносит ее в свои апартаменты, так же как и первого ребенка. Екатерина не возражает. Таково правило. Вновь она получает дар от императрицы (шестьдесят тысяч рублей), и опять ее оставляют одну, без ухода, в своей спальне. Но, под предлогом защиты от сквозняков, она приказала поставить возле алькова большие ширмы, отгораживающие часть комнаты. За ними она принимает, по секрету от императрицы, ближайших друзей, и в том числе Станислава Понятовского. Он, как всегда, неузнаваем в белокуром парике и, когда страж спрашивает: «Кто идет?» – спокойно отвечает: «Музыкант великого князя». Если постороннее лицо спрашивает, что прячет это нагромождение ширм у постели, Екатерина отвечает: «Стульчак». Так, пришедший от императрицы граф Шувалов застает великую княгиню одну, лежащую в печальной позе, а в двух шагах от нее, за ширмами, друзья «давятся от смеха, присутствуя при этой сцене». [43]

Но смех и игра не мешают Екатерине с тревогой следить за судом над Апраксиным. Старик-фельдмаршал умер «от апоплексического удара» во время первого же допроса, но следствие продолжается. С каждым днем становится все очевиднее, что канцлер Бестужев будет замешан в деле. Его сопернику, вице-канцлеру Воронцову, не терпится занять его место, и он наговаривает на него как на предателя императрицы. Братья Шуваловы, дяди фаворита Елизаветы, открыто поддерживают обвинение. По их словам, этот сильный и несгибаемый человек, пятнадцать лет державший в руках внешнюю политику России, всего лишь неблагодарный интриган. Вместо того чтобы слепо продолжать служить царице, он втайне сблизился с «молодым двором», стал на сторону великой княгини и даже делает святотатственную ставку на близкую кончину Ее величества. Посол Австрии граф Эстергази и посол Франции маркиз де Л'Oпиталь поддерживают кампанию, проводимую Воронцовым и Шуваловым.

Как-то в феврале, в воскресенье, когда «молодой двор» готовился отпраздновать двойную свадьбу (Льва Нарышкина и графа Бутурлина), Екатерина получает записку от Станислава Понятовского, где он сообщает, что накануне арестованы Бестужев и ювелир Бернарди, чьими услугами она часто пользовалась для пересылки писем, Ададуров, бывший ее учитель русского языка, и Елагин, один из ее верных друзей. Екатерине тотчас стала ясной вся серьезность грозящей опасности. Несомненно, враги Бестужева представят ее как главную соучастницу. Произведут обыск у смещенного сановника, перероют все бумаги. Писем, написанных ею Апраксину и Бестужеву, а также известного проекта наследования престола будет достаточно, чтобы ее осудить. Так что же, пришел конец ее свободе? «Скрепя сердце» отправилась она в церковь. Никто не заговаривает с ней об арестах. Лишь великий князь, никогда не любивший Бестужева, изображает радость. Подчеркнуто держится в стороне от жены, как будто хочет показать, что не имеет отношения к преступлениям, в которых ее обвиняют.

Вечером, после двух свадебных церемоний, Екатерина должна была как ни в чем не бывало еще присутствовать на ужине, потом на балу. Но оставаться в неизвестности выше ее сил. С холодной решительностью подходит она к Никите Трубецкому, одному из вельмож, которым поручено дознание, и спрашивает: «Нашли ли вы больше преступлений, чем преступников, или больше преступников, чем преступлений?» Удивленный такой смелостью, тот бормочет: «Мы делали лишь то, что нам приказали, но преступлений пока не нашли. Поиски безрезультатны». Тогда она обращается с тем же вопросом к другому исполнителю, маршалу Бутурлину, и тот со вздохом отвечает: «Бестужев арестован, но пока мы даже не знаем за что». [44]

На следующий день посланник Гольштейна Штамбке передает Екатерине записку от арестованного канцлера, он ее успокаивает: вовремя успел «все бумаги сжечь». Она тут же следует его примеру. Ночью «сжигает все»: бумаги, книги счетов, старые письма, разные черновики. Все чисто. Если арестуют, никаких доказательств политических переговоров. Тем временем дознаватели обнаружили несколько бумажек, написанных Понятовским Бестужеву. Этого достаточно, чтобы императрица потребовала в категорической форме от короля Польши отозвать Станислава. Потрясенный молодой человек объявляет себя больным и прячется дома. «Днем он не покидал своего особняка, а по ночам таинственно появлялся у великой княжны», – пишет Ж. Кастера. Екатерина умоляет Станислава пореже приходить к ней. Видя, с каким остервенением царица преследует ее друзей, она не решается никого приглашать к себе. Она изолирована, ее избегают, как зачумленную, шепотом поговаривают, что ждать грозы уже недолго. Ждет ее в лучшем случае немилость императрицы и высылка в Германию, а в худшем – пытка, тюрьма и смерть.

Последний день карнавала 1759 года. В придворном театре должна идти комедия русского автора. Станислав Понятовский убедительно просит Екатерину присутствовать, чтобы положить конец слухам о ее якобы заточении в собственной спальне по приказу императрицы. Екатерина заказывает кареты себе и свите, но граф Александр Шувалов, с лицом, постоянно дергающимся от тика, сообщает ей, что великий князь против этого выхода в свет. Она тотчас понимает причину этого резкого отказа: если она поедет на спектакль, ее должны будут сопровождать фрейлины, в их числе фаворитка Петра Елизавета Воронцова, с которой он, по-видимому, намеревался провести вечер.

Екатерина настаивает, прибегает Петр и кричит «с каким-то странным орлиным клекотанием». Она возражает ему и Александру Шувалову тоже. Она пойдет в театр, если надо – одна и без кареты. Но сперва она напишет императрице о том, как третирует ее муженек, и будет просить разрешения покинуть двор и вернуться в Германию, в свою семью. Великий князь уходит, за ним несколько озадаченный Александр Шувалов, а Екатерина тотчас берется за перо. «Я стала писать письмо императрице по-русски, в максимально патетическом стиле, – вспоминает она в своих „Мемуарах“. – Начала с перечисления благодарностей за милость и благодеяния, мне ею оказанные со дня приезда моего в Россию, и добавляла, что, к сожалению, я их не заслужила, ибо навлекла на себя ненависть великого князя и явное неудовольствие Ее величества, что я очень несчастна и умираю от скуки в своей спальне, где мне запрещают самые невинные развлечения, а посему настоятельно прошу ее положить конец моим мучениям и отослать меня обратно к моим родственникам тем или иным способом, по ее усмотрению. Поскольку живу я хотя и в одном доме со своими детьми, но их не вижу, мне все равно, нахожусь ли я рядом или за сотни километров от них; я знаю, что она окружила их заботой, какой им не обеспечат мои скромные возможности, и осмеливаюсь просить ее продолжать эти заботы и что в надежде на это я проведу остаток жизни среди своих родных в молитвах Всевышнему за ее здоровье, за здоровье великого князя, детей моих и всех, кто делал мне добро или причинял зло, но состояние моего здоровья, из-за всех пережитых горестей, таково, что мне приходится опасаться за жизнь мою, а посему и обращаюсь к ней с просьбой отпустить меня лечиться на воды, а оттуда – к родителям».

Очевидно, Екатерина заранее обдумала это письмо. Она полагает, что пришел момент, когда надо идти ва-банк. Ей грозят, будет грозить и она. Она блефует с поразительным хладнокровием. Просит разрешить ей то, чего на самом деле она больше всего боится, – уехать из России. Да и куда ей ехать, если вдруг императрица удовлетворит ее просьбу? В Германию? Отец ее умер, единственный брат поссорился с королем Пруссии и сражается в рядах австрийской армии, Фридрих лишил мать доходов от герцогства Цербстского, и она скрывается в Париже под именем графини Ольденбургской, в долгах как в шелках, запуталась в политических и любовных интригах, влачит несчастное существование эмигрантки, поносит своих врагов и мечтает быть принятой в Версале. Императрица и слышать не хочет об этой назойливой «кузине». А великая княгиня, имея ограниченный доход, не может удовлетворить запросы своей матушки. В 1759 году Иоганна фактически разорилась. По ее словам, дочь высылает ей «несколько фунтиков чая да ревеня». И на самом деле Екатерине хочется забыть и прошлое, и свою семью. Она – удивительный пример добровольного отказа от своих исконных корней. Всякий взрослый человек в большей или меньшей степени питается свежими силами, черпая их в своем детстве, он связан тысячью чувствительных струн со скрытой силой родной земли. Она – нет. Раз и навсегда она решила, что ее место – в России. Природе этого человека напрочь чуждо чувство сомнения. Она терпеть не может возврат к прошлому, угрызения, колебания, увертки. С самых юных лет она живет для борьбы, для побед. И теперь она надеется, что царице придется принимать решение и она отступит перед столь поразительным отказом. Не без опасений вручила она письмо Александру Шувалову с просьбой немедленно передать его Ее величеству. Он обещает выполнить просьбу и, вдруг смягчившись, говорит, «подмигнув глазом», что заказанные ею кареты поданы. Екатерина, торжествуя, выходит из дворца и в приемной видит великого князя и Елизавету Воронцову, играющих в карты. «Увидев меня, он встал, чего он никогда не делал, и она тоже. Я ответила глубоким реверансом и пошла своим путем». [45]

В театре она демонстративно держится прямо, и взор ее ясен под сотней лукавых взглядов, обращенных на ее ложу. Императрица не пришла. «Думаю, что ей помешало мое письмо», – замечает с удовольствием Екатерина. По ее мнению, письмо не останется без ответа. Но дни проходят, а царица молчит и не показывается. Полное безразличие. Да передал ли ей послание Александр Шувалов? Екатерина теряется в догадках, почему императрица так сурова по отношению к ней, больших грехов на совести не имеющей, и так снисходительна к Петру, напоказ выставляющему свое низкопробное пруссачество. Наверно, потому, что она – невестка, посторонняя, а Елизавета не любит молодых женщин. И еще потому, что Ее величество угадывает в ней волевой характер, а великого князя считает дурачком. Начался пост. Просчитывая каждый свой шаг, Екатерина решает ежедневно подолгу и прилюдно молиться в церкви, «чтобы все видели мою привязанность к православной вере». [46] Напрасный труд. Императрица по-прежнему не желает ее видеть. Больше того, на третью неделю поста по приказу царицы из числа свиты великой княгини неожиданно исключают верную ей госпожу Владиславову. От отчаяния и гнева Екатерина рыдает и объявляет, что тот, кто сменит госпожу Владиславову, «встретит враждебное отношение и даже побои»; в конце концов великая княгиня заявляет заплаканным своим служанкам, что она больна, и ложится в постель. Александр Шувалов вызывает врачей, все они один за другим щупают пульс, находят его слабым и предлагают свое лечение. Она их выгоняет и требует священника. Но не первого попавшегося, а того, кто исповедует императрицу. Оказывается, отец Дубянский – дядюшка одной из горничных Екатерины. Приглашая его к изголовью, она рассчитывает получить вкрадчивого посредника между ней и грозной Елизаветой. И она не ошибается. Выслушав ее исповедь, старый поп, оказавшийся «умнее, чем полагали», полностью одобряет ее, осуждает злобность врагов ее и предлагает ей постоянно кричать во всеуслышание из своей спальни, что она хочет вернуться в Германию, ибо, как он считает, Ее величество ни за что не согласится отпустить ее. И он заверяет Екатерину, что немедленно пойдет к царице и будет убеждать ее принять несчастное дитя. Слово свое он сдержал. И вот Александр Шувалов объявляет Екатерине, что императрица назначает ей аудиенцию «в следующую ночь». Дело в том, что Елизавета все чаще дремлет днем и оживает, когда остальные спят.

13 апреля 1759 года в десять часов вечера Екатерина встает с постели, одевается, ее причесывают, и она готовится к бою. Нервы ее напряжены до предела. Александр Шувалов обещал прийти за ней в полночь. Она ждет. Никого. Чтобы успокоиться, она говорит себе: «Счастье и несчастье – в сердце каждого, если чувствуешь несчастье, стань выше его и сделай так, чтобы счастье твое не зависело ни от каких событий». [47] Несмотря на такие мужественные размышления, она так утомлена, так взволнованна, что садится на канапе и засыпает. Около половины второго ее будят. Александр Шувалов проводит ее в апартаменты императрицы, но сам не уходит. Там же находится великий князь. Получается, что это не разговор с глазу на глаз, как надеялась Екатерина, а явка на суд, где все судьи против нее. За время ее мнимой болезни муж ни разу не зашел к ней. Случайно ей стало известно, что в то же утро он поклялся Елизавете Воронцовой, что женится на ней, как только овдовеет. «Оба очень радовались моей болезни».