Чтение онлайн

— Не пей, — предупредила Серафина с кривой усмешкой. — И не трогай. И вообще, держись от нее подальше.

— Я и не собирался, — ответил я, выпрямляясь.

Мы обошли ручей и углубились в пещеру. Пространство здесь действительно было искаженным, как я и предполагал, читая дневник Холланда, но реальность превзошла все мои ожидания от описаний, какими бы подробными они ни были. Законы физики, к которым я привык за двадцать четыре года жизни, работали здесь с перебоями. Звук распространялся иначе. Я слышал шаги Серафины раньше, чем она их делала, и однажды поймал себя на том, что слышу собственное дыхание со спины, хотя рот и нос находились спереди. Расстояния обманывали глаз. Туннель, казавшийся коротким, растягивался на сотни шагов, а валун, который выглядел гигантским, на поверку оказывался размером с кулак. Я бросил камешек вперед, чтобы проверить акустику, и он упал на три секунды позже, чем должен был, а звук падения раздался слева, хотя камешек лежал справа. Серафина наблюдала за моими экспериментами с выражением легкого превосходства, которое я предпочел проигнорировать.

— Ты как будто впервые в Разломе, — заметила она.

— Я был в Разломе, — возразил я. — Но не в таком. Обычно я спускаюсь в Верхние Уровни, где все еще работает городская инфраструктура и где контрабандисты проложили нормальные дороги. А это, — я обвел рукой пещеру, — Глубинный Разлом, куда не суются даже самые отчаянные. Здесь эфир не очищен, пространство нестабильно, и единственная карта, которая у нас есть, — это обгоревший фрагмент из «поющего металла», доставшийся мне от вдовы Холланда.

— Значит, нам нужно быть осторожными, — резюмировала Серафина.

— Нам нужно быть осторожными в квадрате, — поправил я. — А желательно в кубе.

Мы шли уже около часа, ориентируясь на карту Холланда и на показания эхо-фонаря, который я перестроил на частоту «поющего металла». Карта пульсировала в такт вибрациям Разлома, и чем дальше мы продвигались, тем сильнее становилась эта пульсация, словно древний металл чувствовал близость чего-то важного. Мох на стенах постепенно менял цвет с зеленого на синий, а потом на фиолетовый, и его свечение стало настолько ярким, что эхо-фонарь можно было выключить. Я так и сделал — берег заряд батареи на случай, если придется глушить кого-то крупнее Чистильщика.

Первое Искажение мы встретили на развилке трех туннелей, где мох светился особенно ярко, создавая иллюзию дневного света — обманчивую, как все в Разломе. Оно возникло из темноты бесшумно, хотя, учитывая искаженную акустику, возможно, оно издавало рев, который мы просто не слышали, или слышали, но не там, где нужно. Существо напоминало кусок тумана, сгустившегося до полуматериального состояния. Прозрачное, переливающееся, с неясными очертаниями, которые постоянно менялись, словно Искажение не могло решить, какую форму принять. У него не было глаз, но я чувствовал, что оно нас видит — не зрением, а чем-то иным, какой-то формой эфирного восприятия, которая улавливала наши диссонансные частоты.

— Не двигайся, — прошептал я, хватая Серафину за локоть. — Оно реагирует на звук. Чем громче звук, тем агрессивнее реакция. Это акустический хищник.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она в ответ, и ее голос дрогнул — то ли от страха, то ли от волнения.

— Читал в архиве Холланда, пока ты просматривала папки. Он классифицировал несколько видов Искажений. Это — «шептун», охотник, питающийся звуковыми волнами. Оно парализует жертву собственной частотой, а потом высасывает эфирную энергию. Оставляет пустую оболочку, которая рассыпается в пыль при прикосновении.

Искажение двинулось к нам, и его движения были плавными, как у медузы, дрейфующей в толще воды. Оно не шло — оно текло, переливаясь с одного участка пространства на другой, и воздух вокруг него вибрировал на той самой частоте, которую я уже научился распознавать. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, только медленнее, тягучее, как похоронный марш, сыгранный на расстроенном органе. Я развернул Сферу Тишины, но не так, как в бою — широким куполом, — а узко, прицельно, окутав нас двоих плотным коконом безмолвия. Это была ювелирная работа, требующая концентрации, и капля пота скатилась по моему виску, пока я удерживал сферу.

«Шептун» замер. Он покачивался в нескольких шагах от нас, и его контуры дрожали, словно он не мог понять, куда делась добыча, которую он только что чуял. Сфера Тишины делала нас невидимыми для его акустического восприятия — мы перестали издавать звуки, а значит, перестали существовать в его картине мира. Прошло несколько томительных минут, в течение которых я считал удары собственного сердца, пытаясь удержать его ритм ниже порога, раздражающего хищника, и молился про себя всем богам, в которых не верил, чтобы Серафина не чихнула. Она не чихнула.

Искажение потеряло интерес и утекло в боковой туннель, оставив после себя запах озона и слабое, затухающее свечение. Я выдохнул — медленно, контролируемо, чтобы не создавать громкого звука, — и отпустил Сферу Тишины.

— Впечатляет, — признала Серафина, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Я бы просто подожгла его.

— И оно бы взорвалось, — ответил я, сверяясь с картой. — «Шептуны» питаются звуком, но их тела пропитаны летучими эфирными соединениями. Искра — и мы бы остались без бровей, без тоннеля и без шансов найти Эфир-Град. Иногда контроль эффективнее огня.

— Иногда, — она поджала губы, явно недовольная тем, что ее любимый метод решения проблем был признан опасным, но спорить не стала.

Мы выбрали центральный туннель, который, согласно карте, вел к Нижнему базару — тому самому месту, о котором Холланд писал, как о «воротах в Глубинный Разлом». Карта указывала, что от базара отходит дорога, ведущая к Эфир-Граду. Хотя назвать эту линию на обгоревшем металле «дорогой» можно было лишь с большой натяжкой и изрядной долей фантазии, других ориентиров у нас не было. Мы шли медленно, часто останавливаясь, чтобы свериться с пульсацией «поющего металла», и по мере продвижения воздух становился все более плотным, насыщенным эфиром. Дышать им было все равно что пить густой, пряный сироп. Серафина чувствовала себя превосходно, ее диссонанс резонировал с диким эфиром, и она буквально светилась изнутри, ее движения стали плавными, почти танцевальными, а в волосах то и дело вспыхивали крошечные искры, которые она уже не пыталась гасить. Я же, напротив, начал ощущать тяжесть. Мой диссонанс был иной природы, более структурированный, воспитанный Джиан Вэем в традициях «Ти-Шен», он с трудом адаптировался к хаотичным вибрациям Разлома.

Я вспомнил один из уроков наставника. Мне было лет пятнадцать, и я только начал осваивать «Плач Эфира». Джиан Вэй привел меня в старую каменоломню за городом — место, где эхо гуляло между скал, искажаясь и накладываясь само на себя. «Ты диссонансен, Калеб, — сказал он тогда, стоя на валуне и глядя на меня сверху вниз, как старая цапля на нерадивого птенца. — Но диссонанс — это не хаос. Диссонанс — это иная гармония, у которой свой ритм, свой строй и своя музыка. Ты не можешь играть по нотам Синода, но это не значит, что ты не можешь играть вообще. Научись слушать мир, а не навязывать ему свой звук. И тогда мир ответит тебе». Я стоял тогда в каменоломне и пытался услышать то, о чем он говорил, и у меня не получалось — я был слишком зол, слишком юн и слишком напуган собственной силой. Но теперь, в Разломе, где дикий эфир звенел в каждой трещине скалы, я наконец-то начал понимать, что имел в виду старый мастер.

Размышления о прошлом прервал очередной ориентир, найденный на карте. Три Столба, которые были не столбами, а сталактитами и сталагмитами, сросшимися в три мощные колонны, поддерживавшие свод пещеры. Это означало, что мы на правильном пути. Где-то впереди должен был находиться Нижний базар и судя по карте, совсем скоро.

— Серафина, — произнес я, останавливаясь и опираясь на трость. Плечо снова заныло, и я почувствовал, что повязка промокла насквозь, но решил не обращать на это внимания, пока мы не доберемся до места, где можно будет обработать рану нормально. — Что ты знаешь о Нижнем базаре?