Чтение онлайн

Потомка звали Олег, и он был почти таким же въедливым, как Петька. Ему была нужна мужская рука. Голова мужская ему не нужна — у его матери она такая. Вспомнил я, почему тогда от нее сбежал: умная больно. Тяжело с такими. Ладно на работе, а дома раздражает. Дуры меня тоже раздражают. Мизантроп я, не зря Угол меня любит.

Однако сыновей выращивать умные умеют. С недорослем разговаривать интересно. Это я потому объясняю, чтобы вам понять дальнейшее. Дело в том, что мы с Петькой детей, кроме как на чужих фотографиях, и не видели и прогресса в процессе воспитания нового поколения не уловили. Впервые увидели паззл в руках Олега, впали в маразм и стали собирать их десятками. Петька приходил на чай с очередной покупкой для Олега и парной — нам, чтобы не обидно. Я нес Олегу задачку, уже решенную двумя стареющими энтузиастами.

Снова отступлю. Жил я до сей поры двумя жизнями. Работа-дом-сон. Это одна. Поезд-поход — это другая. Бродил я инструктором по Северу с разными группами — то с ботаниками, то с экологами, то с собирателями фольклора. А последние были археологи. Искали следы гипербореев, рисунки всякие со скал срисовывали. Они все тоже не профессионалы — так, интересующиеся, вроде меня.

Эти их шаманские человечки с оленями и медведями чем-то меня прельстили — вот и подарили они мне альбом с теми картинками и фотографиями, в благодарность.

Олег раскопал альбом и отнес матери. Ну, Аделаида! (Вот-вот. Как не сбежать от девушки с таким именем?) Она прислала Петькин паззл. Нет, не собранный скелет динозавра — фанерку с выдавленными деталями. И в этом раскрое фанеры были явственно видны те самые человечки и звери! Ни один раскрой машины и агрегатов такого не давал...

Вы поняли? Теперь я снова женат, Петька почти живет у нас; мы добываем, где можем, шаманские рисунки и пытаемся собрать из них паззл. Уже с десяток деталей встали на место. Что-то многорогое намечается.

Вот думаю, что будет, когда мы соберем всего зверя? Что загадали гипербореи?

А ну как оживет?!

Чудная погода стоит в Карелии в начале октября. Почти безветренно. Сухо. Николаев присел на скамейку, чтобы насладиться видом золотых кленовых листьев на фоне темно-синего неба. Этот темно-синий цвет очень густой. Он делает небо тяжелым. Это совсем другое, не весеннее небо. Так же, как и вода. Вода тоже тяжелая, будто свинцовая, и нет никаких сомнений, что она ледяная. И все же сочетание медового цвета листьев и синего цвета небесного фона создает какое-то праздничное настроение. Хотя, если признаться и не обманывать себя, все равно где-то подспудно все отчетливее чувство прощания при расставании. Как будто очень дорогой тебе человек оделся понаряднее и пришел повидаться перед разлукой...

Тихо. Безлюдно. В конце грунтовой, не очень ровной дорожки, петляющей по обрывистому берегу реки, показалась фигурка маленького человека, едущего на велосипеде. Когда велосипедист приблизился, оказалось, что это рыжеволосая девочка лет семи-восьми на мужском взрослом велосипеде с рамой. Ей не очень удобно доставать до педалей. Кажется, что ее фигурка с каждым вращением педалей оказывается то с одной стороны велосипеда, то с другой. Личико напряжено. Глаза сосредоточены на дорожке, но только на ближней ее части. Она видит только ближайшие 5-6 метров дороги. Только эти ближайшие метры занимают сейчас ее внимание, а что будет дальше, будет важно потом. Скорость довольно высокая. Это уже характер. Волосы развеваются, как грива... Николаев невольно залюбовался девочкой. Когда девочка поравнялась с ним, он не удержался и весело крикнул:

— Привет, Осень!

— Я не осень! Сам осень!

— А кто ты?

Но девочка не ответила и пронеслась мимо него. Ее фигурка начала быстро уменьшаться вдали. Все. Скрылась за поворотом.

— Вот так и эта осень быстро пролетит и уже не вернется назад, — промелькнуло у Николаева в голове. — Еще два месяца с небольшим, и день снова начнет прибавлять... Кто станет свидетелем этого?

Николаев уже собрался уходить, как вдруг снова увидел рыжеволосую девочку. Она неуклюже вела велосипед. Коленки были черными в ссадинах, а по лицу было заметно, что она недавно плакала.

— Что случилось? — спросил Николаев, хотя и так о многом можно было догадаться.

— Я упала и... потеряла деньги! — всхлипывая, поведала маленькая велосипедистка. — А мне велели, чтобы я купила хлеб. А велосипед сломался! — Цепь у велосипеда слетела с шестеренки и мешала передвижению.

Девочка готова была снова заплакать от вновь нахлынувших на нее переживаний. А Николаев тут же вспомнил, как когда-то его шестилетняя дочка, гордая и важная, что ей в первый раз доверили самостоятельно сходить за хлебом, пришла из магазина всхлипывая, без денег и без хлеба.

— Не переживай! Вот тебе деньги, беги за хлебом и возвращайся сюда. А я пока попробую починить велосипед.

Через полчаса девочка вернулась, села на исправленный велосипед и снова быстро понеслась по неровной дороге. Казалось, что она уже забыла о своем приключении. Еще немного и ее рыжая головка слилась с золотой листвой осени, а потом скрылась.

— Если бы это маленькое приключение стало самым горьким в ее жизни! — подумалось Николаеву.

У любви разные лики.

Любить можно не только мужчину, женщину, ребенка...

Можно любить цветок, запах скошенной травы, каплю росы, на которой играет луч солнца, первую весеннюю зелень...

Надо только не упустить мгновенье.

До сих пор помню и люблю грустного клоуна-философа с его откровениями о смысле жизни, бесшумный полет спугнутой совы, ежика, смешно перелезающего через сухую ветку, мужество тоненькой березки, распрямившейся после бури, тихое биение родничка у кромки реки, ослепительные блики солнца сквозь густую листву и такие разные, трогательные улыбки детей в ответ на мою улыбку...

Любовь разлита вокруг нас во всем мире. Нужно только поймать мгновение.

Поймать и сохранить в своем сердце.

Земля еще не остыла. Низкое солнце еще согревает неярким мягким теплом. Время от времени раздаются упругие стуки о землю. Это дуб сбрасывает отяжелевшие желуди. Я лежу на разломанной скамье лицом к небу.

Вот надо мной повисла стрекозка. Она то присядет, то взлетит, то присядет, то взлетит, словно примеривается, куда приземлиться, и наконец улетает. Но теперь надо мной кружат уже двое. Садятся на руку. То раскроют крылышки, то сложат. Они, как и я, ловят последние лучи осени, словно предчувствуя краткость этих мгновений. Нагревшись, улетают. И скоро возвращаются уже со стаей подружек. И этот удивительный хоровод, покружив надо мной, усаживается на грудь, прямо напротив сердца.

И, тронутая их безграничным доверием, я тихо и блаженно замираю.

Дочка трактирщика приглянулась ему сразу. Ладненькая, крепенькая, как орешек. Ноги, руки сильные, привычные к работе. Глаз не прячет — смотрит спокойно и прямо в глаза. И эта простота, ясность и достоинство особенно привлекали его.

Отец стал замечать, что зачастил к ним в таверну этот высоченный. Да и как не заметить; то новая кофтенка, то юбчонка у дочки, а тут и в новых башмаках щеголять стала.