Чтение онлайн

Сечной просидел еще полчаса, вытягивая подробности.

7 часов вечера

«Фу, вот и день пролетел. Возможно, что не без пользы. Точно об этом можно будет сказать только по окончании расследования, – Северин потянулся на стуле. – Пора домой. Или не домой?»

Ему вдруг неудержимо захотелось увидеть Наташу. Предлог явился сам собой – просто жизненно необходимо рассказать девушке, откуда в небе Москвы появилась заморская птица. И тем самым немного утереть ей нос – пусть мы и не посвященные, но тоже кое-что можем. При ближайшем рассмотрении предлог оказался нехорош. Прийти он мог только к старику Биркину, а уж там – там как повезет. Но не являться же второй вечер подряд с бутылкой в руках. То есть бутылка, конечно, не помешала бы, но как-то неубедительно. Разгоряченное сознание быстро подкинуло новый предлог – листок из музея с ксерокопией странной, написанной от руки молитвы. Вновь одобрительно прошелестел копировальный аппарат. Телефон не мешкая донес до него голос Биркина. Движок в машине урчал весело, как молодой щенок, грызущий кость, без астматических хрипов и надсадного кашля. Даже зловредные светофоры сменили красный гнев на зеленую милость. Положительно сговорились!

Москва, 4 мая 2005 года, 8 часов вечера

– Какой приятный сюрприз! – воскликнула радостно Наташа, открывшая ему дверь. – Всего час назад я подумала, неужели наш Нерон опять пропадет на годы, и вот вы здесь!

– Нерон – это повышение после вчерашней Синей Бороды? – с улыбкой спросил Северин.

– Нет, это в честь стаутовского Вульфа, которого переводчики именуют Ниро. Он ведь был знаменитым сыщиком, таким же, как и вы. Вам не хватает только Гудвина, который бы живописал ваши подвиги.

– Гудвин? А, наверно, это аналог доктора Ватсона, Санчо Панса. С удовольствием предложил бы вам это вакантное место. Биркин, Гудвин – есть что-то общее. Наташа Гудвин, великая и ужасная.

– Да, я немного ведьма, – просто согласилась Наташа.

– Наташа чрезвычайно помогла мне в расследовании дела, – продолжал Северин минутой позже, когда они все расселись в креслах в кабинете Биркина, – навела меня на след важного свидетеля преступления – помните вчерашнего орла? А уж дальше мне не составило труда проследить его путь в небе.

– Вы превзошли самого царя Соломона, – сказал Биркин, – тот по его собственному признанию не мог постичь только трех вещей – путь орла в небе, путь корабля в море и путь мужчины к сердцу женщины, – при последних словах его брови несколько озадаченно взметнулись вверх.

Ободренный похвалой Северин в двух словах описал свои поиски.

– Сердце успокоилось на Борисе Яковлевиче Каменецком, наверняка слышали о таком. А вот как к нему путь найти? Без какого-нибудь Соломона не обойтись! – со смехом закончил Северин свой рассказ.

Присутствовавшие его смех не поддержали. По лицу Биркина пробежала тень, а Наташа несколько отрешенным голосом сказала:

– Можно и без Соломона. Завтра Борис Яковлевич устраивает очередную показушную презентацию. У меня есть пригласительный билет. Могу провести и даже познакомить.

Северин безуспешно пытался убедить себя, что радость от успешного продвижения дела превалирует над предвкушением завтрашней встречи с Наташей. Борьба этих двух чувств заслонила от него на минуту все остальное.

– Очень обяжете! Буду счастлив! – сказал он и поспешил уравновесить последнее: – А этот Каменецкий, как он вообще?

– Что же мы так сидим?! – воскликнул Биркин. – Наташенька, свари, пожалуйста, кофейку и сообрази там что-нибудь.

Девушка послушно ушла на кухню, старик же поднялся, прошелся по кабинету, зачем-то поправил книги на столе, подошел к шкафу, достал бутылку коньяка.

– По рюмочке или вы за рулем? – спросил он.

– За рулем, но можно и по рюмочке, – ответил Северин.

– Вы что-то сказали по телефону о деле, – напомнил Биркин через несколько минут, перекатывая в руках пузатую рюмку.

– Ах да, конечно, – спохватился Северин и потянулся к портфелю.

Можно было бы не упоминать, что в этот момент в кабинет вошла Наташа с подносом, на котором дымились три чашки с кофе, стояла тарелка с наложенными в два ряда бутербродами с сыром и колбасой и блюдце с нарезанным лимоном.

– Вы, Евгений Николаевич, наверно, сегодня за своими поисками и не обедали, – сказала она, ставя поднос на столик так, что тарелка с бутербродами оказалась перед Севериным.

Биркину хватило одного взгляда на листок.

– А, Федоров! – воскликнул он.

– Да, действительно, там на обороте был штамп музея Федорова, – сказал несколько удивленный Северин, – а он кто был, этот Федоров, священник?

– Нет, что вы! Николай Федорович Федоров – великий русский философ, «Московский Сократ» по определению другого великого русского философа Сергия Булгакова, по основному месту службы библиотекарь Румянцевской, в будущем Ленинской, библиотеки. Жил во второй половине прошлого, черт, никак не привыкну, позапрошлого века. Создатель философии общего дела, впрочем, термин придумали его последователи, которые и опубликовали его труды, как водится, после смерти основоположника.

– И в чем же состоит это общее дело? – спросил Северин, более для поддержания разговора.

– В двух словах не скажешь! – Биркин привычно воодушевился. – Если, конечно, вы не удовольствуетесь определением «Учение о воскрешении» или, более развернуто, «Учение об объединении живущих сынов для воскрешения умерших отцов».

– Что-что? – спросил Северин, судорожно сглатывая.

– Из философии общего дела вырос весь русский космизм, пожалуй, крупнейший вклад России в сокровищницу философской мысли, – несся вперед Биркин, не обращая внимания на недоумение собеседника, – из всего, что дала Россия в двадцатом веке, с этим может сравниться только большевизм и художественный авангард.

– Я не являюсь страстным поклонником русского авангарда, – Северин, наконец, нашел в себе силы сформулировать нечто членораздельное.

– Обрати внимание, Наташа, на тонкость замечания Евгения Николаевича! – с какой-то радостью вскричал Биркин. – Из уважения к старому большевику он умолчал о своем несомненно отрицательном отношении к большевизму и в то же время тактично дать понять, что считает философию общего дела чушью собачьей! Так, Женечка, нельзя, это отрыжка юношеского максимализма! Всем вам, молодым, свойственно это пренебрежительное отношение к старикам, дескать, ничего-то мы не понимаем, что уж говорить о тех, кто жил в веке прошлом, недалеко ушедшем от каменного, ни тебе компьютеров, ни тебе мобильных телефонов с автомобилями. А вот как раз они-то и понимали, они видели общую картину мира, не замутненную суетливо снующими электронами и электромагнитными волнами. Между прочим, последователями Федорова были Вернадский, Циолковский, Чижевский…

Северин удивленно затряс головой, эти фамилии ему были, конечно, хорошо известны, но ассоциировались исключительно с научно-техническим прогрессом. Тут он, как говорится, включился и стал более внимательно слушать старика. Тот же неудержимо несся вперед.

– … многие его идеи развивали такие философы, как Соловьев, Бердяев, Булгаков, Флоренский, люди далеко не глупые, хотя для вас, возможно, и неавторитетные. Подождите минутку, я вам зачту одну цитатку, – Биркин подошел к среднему книжному шкафу, нашел нужный том, открыл его, пролистал первые страницы, судя по всему, предисловие, – нашел! Федоров – единственное, необъяснимое и ни с чем не сравнимое явление в умственной жизни человечества. Рождением и жизнью Федорова оправдано тысячелетнее существование России. Вот так вот, ни много ни мало! – воскликнул Биркин и вновь обратился к тексту. – В одном Федорове – искупление всех грехов и преступлений русского народа. Да-а! До таких восхвалений не додумались даже сталинские жополизы и убежденные последователи идей чучхе.