Древо жизни
Шрифт:
– Я побегу Юрия Павловича спасать!
Он не мог найти более правильных слов. Для спасения Учителя Марфа Поликарповна была готова на все, даже на то, чтобы не причитать и не задавать лишних вопросов. Леха, оберегая мать, не сказал ей о своих подозрениях, но она и сама поняла, что стряслась какая-то большая беда, и вот оно – подтверждение!
Не теряя времени, Леха тихо открыл входную дверь и вышел на лестничную площадку. Снизу послышались осторожные шаги, этот путь был отрезан. Он поднялся на следующий, последний этаж, в раздумье посмотрел на ржавый амбарный замок, замыкавший люк на тесный чердак, потом весьма кстати вспомнил, что соседи сверху, презрев новую раскладку праздников, уехали на десять дней на дачу, сажать картошку. Будь у него ключи, он бы, наверно, больше провозился, все не мог бы от волнения попасть ключом в скважину. А тут руки сами сделали привычную работу, раз – и готово! Леха зашел в чужую квартиру, бесшумно закрыл дверь, включил в прихожей свет. Вдруг у него закружилась голова, его повело в сторону, да так, что он был вынужден опуститься на галошницу, так мать называла низенькую тумбочку для обуви.
«Ох, худо! – подумал Леха. – Убили Юрия Павловича, нет сомнений!» В этом выводе не было ничего удивительного, Леха искренне верил не только в то, что Учитель спас его от неминуемой смерти, но еще и питает его своей энергией, и опосредованно, через голос на магнитофонной ленте, и напрямую, через свое необъятное биополе, охватывающее всю Землю и прилежащие миры. Сейчас же Леха разом лишился всего, и Учителя, и его голоса на невесть где потерянной кассете, даже капельки и те подошли к концу.
Головокружение перешло в панику. Как будто кто-то нашептывал на ухо Лехе, что ему надо немедленно бежать из этого дома как можно дальше. Он порылся в шкафах, подобрал себе кое-какую одежонку, в стенке в гостиной нашел шкатулку, в ней несколько колечек и две тысячи рублей, открыл еще несколько шкафов, увидел стопку постельного белья, запустил в нее руку, так и есть – женская заначка, четыре сотни зеленых, на первое время хватит. Он вышел на лестничную площадку, крадучись спустился к своей квартире, прислушался, из-за двери доносились спокойные голоса, возможно, мать говорила чуть громче, чем обычно, но это она для него, подумал Леха, спасибо, мама, и прости. Он бесшумно пошел вниз, пытаясь глубокими вздохами унять не на шутку разошедшееся сердце.
Глава 5
«Таинственное убийство князя Ш.»
Москва, 3 мая 2005 года, полночь
Северин не любил детективы. Старые, особенно Конана Дойла, за то, что они толкнули его на нынешнюю стезю (если бы во время его отрочества в стране издавали Гарднера, он бы наверняка стал адвокатом, как Перри Мейсон). Новые – потому что в них убийства раскрывали все, старушки «божьи одуванчики», мающиеся от безделья домохозяйки, прикованные к креслу инвалиды, даже, прости Господи, следователи генеральной прокуратуры, только они, профессиональные сыскари, ухитрялись не замечать явных улик. А то и просто скрывали улики, помогая преступникам уйти от ответственности. Право, обидно!
Одним из немногих исключений были произведения о легендарном русском сыщике Иване Дмитриевиче Путилине. Их подборка занимала у Северина целую полку, тут были и современные романы, и воспоминания разных людей, так или иначе связанных с Путилиным, и дореволюционные апокрифы, и разные издания собственно «Записок» Путилина или того, что за них выдавалось.
Эти «Записки» и были любимым чтением Северина, естественно, среди детективов. В них привлекало отсутствие красот и строгое следование фактам, умиляло то, что преступников было куда как мало и все преступления раскрывались, приказы отдавались в письменном виде, честному слову верили, начальство, конечно, вмешивалось иногда в процесс, но делало это, глядя в глаза, так как ненавистного телефона еще не изобрели.
При всем том то время, время правления Александра II, удивительно напоминало наше, и в принципиальных жизненных коллизиях, и в мелочах, даже в словах. Это утешало и подавало надежду на будущее. Это только недалеким людям кажется, что после Александра II была сплошная черная полоса, реакция, революции буржуазные и социалистические, войны мировые и гражданские, невеселое, одним словом, будущее, но оно было. Что само по себе уже хорошо. Авось, и мы выберемся.
Месяца за два до описываемых событий Северин, проходя мимо книжного развала у метро «Фрунзенская» с призывной желто-красной рекламой «Распродажа, любая книга по 40», как-то сразу выхватил глазами неказистую книжонку с названием «Записки первого начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции И.Д. Путилина. Неизвестные страницы», с подзаголовком на титульном листе – «Репринтное воспроизведение издания 1906 года». Страницы оказались действительно неизвестными, и Северин не пожалел за них двух бутылок пива в денежном эквиваленте. Но и читать сразу не стал, рассказы Путилина были для него драгоценным эликсиром, который надлежало принимать по ложке перед сном в исключительных случаях. Сегодняшний случай был, по мнению Северина, именно таким. Он лег в кровать, включил лампу и открыл книгу, которая начиналась рассказом «Таинственное убийство князя Ш.».
Санкт-Петербург, 20 февраля 1879 года, 9 часов утра
Три с половиной года, прошедшие с моей отставки, были, наверно, самыми длинными в моей жизни. В столице я решительно не находил себе никакого занятия и, право, продал бы городскую квартиру и перебрался бы в провинцию, в какое-нибудь маленькое имение, где рыбалка, прогулки по лесу, занятия в саду и другие хозяйственные работы заполнили бы мой досуг, если бы не необходимость дать сыновьям, Константину и Ивану, подобающее образование. Оставить же их без отцовского пригляда я не мог по причине непрекращающихся контр со стороны моей бывшей супруги Татьяны Константиновны.
Прошло уже восемь лет с тех пор, как она добилась расторжения нашего брака, обвинив меня в нарушении супружеской верности, но ее гнев, праведный по сути, но неправедный по форме, не смогло смирить даже определение Санкт-Петербургской Духовной Консистории, утвержденное Святейшим Правительствующим Синодом, воспрещавшее мне навсегда вступать в новое супружество. Так что помимо всего прочего я был лишен семейного досуга, супружеских утех и прочих прелестей семейной жизни.
Назначенный мне при выходе в отставку и казавшийся поначалу значительным пенсион в 1800 рублей в год стремительно таял под натиском растущей дороговизны столичной жизни, особенно же угнетало отсутствие ставших уже привычными мелочей – служебной коляски с рысаками, постоянно находившегося при доме вестового и незамысловатого, но хлебосольного уважения всех столичных трактирщиков.
Что же до расстроенного здоровья, послужившего причиной моей ранней отставки, то только в эти годы я понял, что есть здоровье и его расстройство. Ничто так не расстраивает здоровья человека деятельного, как праздность. Мне казалось, что за эти три с половиной года я постарел на все десять лет, превратившись в развалину, а ведь мне не было еще и пятидесяти лет!
Немало удручал меня и невиданный рост числа убийств, грабежей и воровства в столице. Большая война, протекающая пусть и за пределами державы, всегда приводит к росту преступности, особенно в столице. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать причины этого прискорбного явления. Но все глубокомысленные соображения разом вылетели у меня из головы, когда ранним утром 20 февраля 1879 года, на второй неделе великого поста у нашего дома остановились несколько казенных карет. Я как-то сразу догадался, что это ко мне и что сей неожиданный визит сулит решительные перемены в моей судьбе. Я не ошибся.
Горничная Глафира дрожащим голосом (она поступила ко мне после моей отставки и с непривычки трепетала громких имен) доложила о прибывших.
– Проси, – коротко приказал я.
Собрание было высоким: министр двора граф Александр Владимирович Адлерберг, столичный градоначальник и обер-полицмейстер генерал от кавалерии Александр Елпидифорович Зуров, главный начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и шеф корпуса жандармов Александр Романович Дрентельн, министр внутренних дел Лев Саввич Маков и министр юстиции Дмитрий Николаевич Набоков.
– Рады найти вас, любезнейший Иван Дмитриевич, в добром здравии, – учтиво начал граф Адлерберг, сразу чувствуется министр двора, блюститель этикета.
– Имеем до вас дело чрезвычайной важности, – бухнул с порога Зуров, истинный бурбон.
– Весь в вашем распоряжении! Всем, чем смогу! – коротко ответил я, жестом приглашая прибывших сесть.
Глядя на их встревоженные лица, я ожидал услышать, самое меньшее, о готовящейся в ближайшие дни революции. К моему удивлению речь пошла об убийстве князя Ш., человека, мне совершенно не известного.