Чтение онлайн

— А ты меня не разлюбишь теперь, когда ты такой знаменитый?

— Ну что ты выдумываешь, Асенька? — пробормо­тал он. — И какой я знаменитый? У тебя вошел в сла­ву — ну и хорошо, мне достаточно.

Слава действительно пришла к нему.

Однажды в цехе появились люди с киноаппаратами, протянули по цеху провода, установили прожекторы, долго прикидывали, как и откуда лучше снимать Воло­вика и его станок, командовали мастерами и Карцевой. От смущения перед другими рабочими, наблюдавшими съемку, Воловик опускал голову и прятал лицо, но ки­нооператоры кричали:

— Повторяем все сначала! Голову выше! Улыбай­тесь, говорите, чувствуйте себя свободно! Начали!

Воловик стоял измученный, потный от волнения и от жары, пышущей от прожекторов. Его поражало, что Женя Никитин выполнял все указания операторов так естественно, как будто никто его не снимает.

— Веселей, веселей! — кричали операторы. — Шире улыбку, Александр Васильевич, смейтесь, говорите! Внимание, начали!

— Да ну, смейтесь же, Александр Васильевич, нель­зя же так! — шептала Карцева.

Она была очень строга с ним, эта славная Карцева, в чьих руках само собой сосредоточилось все, что свя­зано с пропагандой его изобретения. Иногда ему каза­лось, что он уже совсем не принадлежит себе. Карцева мимоходом сообщала ему:

— Сегодня приедет группа ученых, приготовьтесь де­монстрировать станок.

— Завтра вам делать доклад на металлическом за­воде.

Однажды она сняла его с работы и на директорской машине повезла в Дом технической пропаганды.

Седой инженер, кандидат технических наук, чьи кни­ги Воловик с уважением перелистывал в библиотеке, долго беседовал с Воловиком о его изобретении, его новых планах и о его знаниях.

— Где вы учитесь?

— Этот год нигде.

— Почему?! — огорчился седой инженер и с упреком обратился к Карцевой: — Вот уж это никуда не го­дится!

Затем он сказал, что они устраивают недели через три-четыре доклад Воловика для стахановцев и изобре­тателей машиностроительных заводов города, и гото­виться к докладу нужно начинать немедленно. Карцева и седой инженер заговорили о том, как оформить наглядные материалы к докладу. Никто не спросил Воло­вика, хочет ли он делать доклад, и он опять, как во вре­мя киносъемки, почувствовал себя подчиненным требо­вательной силе, подхватившей его жизнь и потянувшей ее, независимо от его воли, туда, куда нужно по общим большим законам жизни.

На обратном пути он пожаловался Карцевой:

— Знаете, Анна Михайловна, мне кажется — я выше росту поднят.

— Так подтягивайтесь! — ласково ответила Аня. — Это же хорошо!

Невидимые прожектора держали его в своих лучах, и от этих неотпускающих лучей становилось жарко и очень непросто жить. Он ходил как будто немного хмельной, ни на чем не мог сосредоточиться.

Однажды Воловику поручили выступить от имени заводского коллектива на большом общегородском ми­тинге, посвященном борьбе за мир. На митинге должны были присутствовать иностранные рабочие делегации. Ася торжествовала:

— Вот видишь! Хотела бы я знать, в чем ты поехал бы, если бы я не позаботилась!

Он весь вечер писал, перечеркивал и снова писал тезисы своей речи, пока Ася, красная от старания, отпа­ривала его новый костюм, на котором уже наметились пузыри.

На следующий день она стояла в толпе, заполнившей большой луг в Парке культуры и отдыха, и с гордостью смотрела, как ее Саша сидит в президиуме — в новом костюме, в желтых ботинках, в ослепительном галсту­ке, теребя в руках новую, но уже смятую шляпу.

В ожидании его выступления Ася не могла слушать никого другого. Только французская работница пора­зила ее воображение.

Вышла на трибуну седоволосая женщина с суровым, морщинистым лицом, говорила гневным, выразительным голосом, то и дело обрывая речь, чтобы переводчик пере­вел сказанное ею, и, пока говорил переводчик, стояла с тем же сурово-вдохновенным лицом, чуть приоткрыв рот, будто держа на губах последнее слово, чтобы сразу продолжить мысль. Говорила она о нищете рабочих, о борьбе женщин за свободу, независимость и мир.

— Не исключена возможность, что меня арестуют, когда я вернусь, но все равно — расскажу всю правду о том, что увидела в Советской стране, и буду бороться, бороться, бороться, пока не победим!

Так закончила француженка и под гром рукопле­сканий сошла с трибуны. Ася с ужасом представила се­бе, что есть еще такие страны, где вся жизнь рабочего человека — гнет, нищета и борьба, а за такую речь, которой здесь дружно рукоплещут, там сажают в тюрь­мы. И эта седая женщина живет там изо дня в день, из года в год...

Сразу после француженки слово предоставили Воло­вику.

Саша уронил шляпу и, втянув голову в плечи, вышел не на трибуну, а прямо на край подмостков. Он шарил по карманам, разыскивая написанную дома шпаргалку, не нашел ее, виновато оглянулся, а затем махнул рукой и, как-то сразу подтянувшись и повеселев, начал говорить.

К удивлению Аси, он совсем не запинался и не сму­щался. Он говорил о счастье свободно работать и тво­рить, о том, как быстро нарастает мощь Советского Союза — вернейшего оплота мира во всем мире, и что делают они — Саша и его товарищи — для мирного процветания родины.

Саше Воловику долго хлопали, а он совсем освоился на сцене и вместе со всеми ритмично хлопал в ладоши и кричал:

— Ми-ру мир! Ми-ру мир!

И Ася тоже хлопала и кричала, влюбленно наблюдая за Сашей.

Потом Саша вернулся на место и сел, наступив на свою шляпу, глазами разыскал Асю и улыбнулся ей. Ася отчаянно жестикулировала, пытаясь знаками объяс­нить ему, что он придавил ногой шляпу, а он никак не мог понять, чего она хочет, и так откровенно изображал свое недоумение, что и в президиуме и в публике обра­тили на них внимание. Чешский рабочий, сидевший ря­дом с Воловиком, первым сообразил, в чем дело, и, ко всеобщему удовольствию, поднял шляпу, почистил ее рукавом и передал Воловику, дружески подмигнув Асе.

Ася была очень довольна переменами в их жизни, но Саша, как нарочно, с каждым днем становился все за­думчивее и словно не в духе. Спросишь его: ты устал? — скажет: нет, что ты, Ася, совсем не устал! — Может, не­доволен чем-нибудь? — Уверяет, что всем доволен. А вид какой-то смутный.

Заметив ее беспокойство, он старался держаться ве­селей. Он ничего не хотел скрывать от нее, просто он сам еще толком не разобрался, что его тяготит.

Как раз в эти дни душевной сумятицы подоспела по­ездка в Краснознаменку. Заводы, изготовлявшие для нового промышленного района машины, станки и всяче­ское оборудование, посылали в Краснознаменку деле­гацию — познакомиться со строительством и подписать социалистический договор. От «Красного турбостроите­ля» в делегацию включили Александра Воловика.