Чтение онлайн

— Все в порядке, — пробормотал Воловик.

Десять минут назад директор сообщил ему, что за­вод решил выдвинуть его изобретение на государствен­ную премию. Как ни старался Воловик справиться с со­бою, ничего не выходило — губы стали непослушными, мысли путались.

— Что ж, вам видней, стоит оно того или не стоит, — поднимаясь, сказал он. — Только лучше бы вы мне ни­чего не говорили. Будет так будет. Все-таки, знаете…

Григорий Петрович встал проводить его, пожал руку:

— Растревожило? А не сказать нельзя, как же в молчанку играть с таким делом? Оформить все нужно, документацию подготовить. И потом, Александр Василь­евич, выдвижение на премию, дадут или не дадут, само по себе — признание, радость и почет. Почему же и не порадоваться?

Воловик покачал головой, вздохнул:

— Я так думаю, Григорий Петрович, — вряд ли да­дут. Ничего в моем станке нет такого особенного. С косыми стыками наша бригада куда труднее задачу ре­шает.

— Ну и как?

— Да вот Шикин одну интересную штуку предло­жил.

Он попробовал объяснить, по привычке заводских людей тут же показал руками, как оно получится, по­искал на директорском столе карандаш и бумагу, не нашел. Григорий Петрович достал лист бумаги, с улыб­кой придвинул стакан с остро отточенными карандаша­ми. Начав чертить и пояснять, Воловик сразу успокоил­ся, а директор взволновался: фрезерная головка! гигант­ский фрезерный станок! Все, что касалось фрезерных работ, было ему близко и, по старой памяти, дорого.

— Так ведь это здорово! — воскликнул он, вникнув в замысел бригады. — Что ж медлить? Оформляйте про­ект, рассчитывайте, — внедрять надо!

Воловик выпрямился, по рассеянности сунул каран­даш в карман пиджака, задумчиво пожевал губами.

— Не знаю, Григорий Петрович, может, лучшего ва­рианта мы и не найдем. А только, кажется мне, есть он — лучший вариант!

Когда он уходил, Григорий Петрович предложил:

— Знаете что, Александр Васильевич, идите-ка сей­час домой! Растревожил я вас, в голове туман... Вер­но? Жену обрадуете, отдохнете.

Воловик удивленно вскинул глаза:

— Ну, зачем же сейчас? Приду вечером, скажу. Это успеется.

Дверь за ним закрылась. Григорий Петрович про­шелся по кабинету, распахнул окно, впустив свежий прогретый солнцем ветерок. От ветерка вспорхнул и полетел со стола лист бумаги с наброском фрезерного станка.

Лучший вариант?.. Может, в этом и проявляется сила таланта. Ведь вот же я сразу ухватился — хорошо, интересно, внедрять! А он еще десять раз перевернет.

Дверь приоткрылась, просунулась голова Волови­ка — лицо красное от смущения:

— Простите, Григорий Петрович, я у вас карандаш стащил.

Протянул карандаш, поклонился и быстро ушел.

Григорий Петрович стоял посреди кабинета и груст­но усмехался. Эх, до чего же хорошо сейчас этому пар­ню! Впереди все ясно, дома жена обрадуется, обнимет — и никаких тревог, ответственности, вот этой томящей неясности и боли... Не оттого ли он так спокоен? Даже домой пойти отказался — зачем, успеется. Если бы с ним, с Немировым, случилось такое — разве он утерпел бы до вечера, чтоб не сообщить Клаве, чтоб не увидеть, как просияет ее милое лицо, и не услышать ее простое: «Ой, Гриша!»

Ему захотелось немедленно позвонить Клаве, — мо­жет быть, обрадуется, скажет что-нибудь ласковое? Нет. Теперь все чаще она торопливо говорит: «Ой, мне сей­час ужасно некогда», — и это «ой» звучит досадливо, небрежно. Что с нею происходит? Спросишь — говорит: «Работы много, и воюю, своего добиваюсь». Но разве это причина, чтоб допоздна пропадать где-то и прини­мать люминал, — иначе не спится?.. С той ночи, когда он увидел ее плачущей, как будто ничего и не произош­ло, но в их жизни невидимо присутствовал Гаршин, и хуже всего было то, что Немиров тут ничего не мог по­делать. Он попытался однажды заговорить, Клава быст­ро сказала: «Оставь. Я сама». Что «сама»? Значит, что-то продолжается? Карандаш хрустнул в его пальцах, Немиров сунул его в стакан, подобрал листок с наброском Воловика и снова невесело усмехнулся, поняв, что завидует этому милому парню, у которого все в жизни просто и ясно.

А Воловик медленно шел по заводскому двору к цеху, и в голове у него еще стоял туман, и очень хоте­лось домой, к Асе. Даже не говорить ничего, а просто побыть дома, поцеловать ее, потащить гулять или в ки­но... А говорить ей ничего не надо. И так она возом­нила невесть что!

Началось с вечеринки у директора. Вернувшись до­мой, Ася у порога кинулась мужу на шею:

— Теперь все будет иначе, Саша, клянусь тебе… все, все будет иначе!

Шляпка ее съехала назад и чудом повисла на ее растрепанных волосах.

Воловик поцеловал ее, усмехнулся:

— А ты немножко пьяненькая.

— Ну и пусть, — пробормотала Ася с самозабвенной улыбкой. — Зато я все, все поняла.

Через минуту, уже в халатике и с полотенцем на плече, она сказала:

— Ты сегодня был одет хуже всех, это ужасно. Мне было так стыдно! Что это за костюм! Мешок какой-то. Пузыри на коленях. Почему ты сам не сказал, что тебе нужен новый костюм?

Он не придал разговору значения, но Ася в первую же получку купила материю и, хотя денег уже почти не оставалось и было неизвестно, как прожить до новой получки, потащила мужа в ателье. Ну и сцену разыграла в ателье Ася! В один миг преобразившись в придирчи­вую, опытную заказчицу, она переворошила все журна­лы мод, замучила вопросами и указаниями закройщика, поспорила о сроках с приемщицей и заведующим, уве­ряя, что костюм срочно нужен для приемов и докладов среди ученых! Воловик краснел, злился и наконец сбе­жал. Ася догнала его и расхохоталась.

— Ну как тебе не стыдно! — попрекнул он Асю. — Какие приемы? И что ты там болтала насчет знаменито­го изобретателя?

— Ты и есть знаменитый, — строго сказала Ася. — И, пожалуйста, не спорь.

А тут завод премировал Воловика за изобретение, и тотчас были куплены желтые ботинки, фетровая шляпа, самые лучшие рубашки и серия галстуков. Воловик лю­бил носить косоворотки, украинские рубашки, а летом — футболки и майки. Стягивать шею воротничками и гал­стуками было для него страданием.

— Да куда я пойду таким петухом? — тщетно отби­вался он. — И зачем мне это? Я ж на себя не похож стал!

— Вот и хорошо,— отвечала Ася. — Ты теперь то в президиуме, то с трибуны выступаешь, — разве можно таким растрепой!

— Так ведь и в президиумах — свои люди, это ж не выставка женихов!

— Саша! — с новыми, властными нотками в голосе прерывала Ася. — Я в твои изобретения не вмешиваюсь, когда ваша бригада собирается? Ну и ты в мои дела не вмешивайся!

Как ни хотелось Воловику поделиться с Асей ошело­мившей его новостью — придя домой, промолчал. Дру­гая бы заметила, что муж какой-то странный, и радост­ный и задумчивый, но Ася как будто и внимания не обратила, только ночью вдруг шепотом спросила: