Чтение онлайн

Фридрих видел Ганса, застывшего в слабо освещенной кабине. Как желток окружает зародыш цыпленка в курином яйце, мутный свет окружал Ганса. Повозки не было видно. Ее металлические, деревянные и резиновые части, скрепленные болтами и заклепками, растворились во тьме, так сахар растворяется в черном напитке из цикория. Фридрих опустил глаза, надеясь увидеть свое тело, но ничего не увидел. Повинуясь электрическому импульсу, его рука, не видимая Фридрихом, согнулась в локте и услужливо поднесла указательный палец ко рту. Фридрих укусил его и почувствовал боль. Он вытянул руки перед собой и нащупал железную крышу кабины. Перебирая руками по корпусу повозки, как слепой, на ощупь, Фридрих добрался до металлического ящика, прикрепленного к кузову, снял с шеи ключ на веревочке, открыл навесной замок ящика и вытащил опломбированный мешок. Боясь отпустить невидимый борт, Фридрих пошел назад, к кабине. Волосы встали дыбом на голове у Ганса, когда он увидел возникший из ниоткуда обрубок руки, державший мешок. Фридрих опустил мешок на свое сидение. Сделав дело, сохранив, как ему казалось, доверенный груз, Фридрих ощутил накатившую волну смертельного ужаса. Он осознал, что ничего не слышит, не различает запахов. Фридрих открыл рот и закричал, почти выплевывая свои легкие, но Ганс не обратил внимания на крик. Фридриху пришло в голову, что так выглядит жизнь души после смерти. Он лихорадочно пытался сообразить, когда это случилось, в какой момент он умер, но не мог вспомнить. Фридрих перебирал в уме события этого дня. Старший смены выдал им, в запечатанном конверте наряд, затем Фридрих получил оружие и расписался в журнале, Ганс возился со своим драндулетом, залил воду и разжег дрова в топке. Что было потом? Ганс отогнал повозку под погрузку. Заехал задом в бетонный отсек, грузчик открыл своим ключом железный ящик и вложил в него опломбированный мешок, закрыл ящик и постучал по кабине, Ганс поехал к воротам базы. Фридриху стало легче, он нашел опору, перебирая воспоминания, как монах перебирает четки. Что было дальше? Они ехали по дороге и трепались обо всем на свете: бабы, спорт, деньги, начальство, работа, охота, цены. Фридрих закрыл глаза и постарался сосредоточиться, погрузиться как можно глубже в свой внутренний мир. Опасное место – лагерь беженцев среди холмов. Фридрих остановился на этом воспоминании, вертя его то вправо, то влево. Нет, ничего не произошло на том участке дороги. Фридрих выронил мысли-четки, ниточка порвалась, и бусины рассыпались по полу. Теперь их не собрать. Стой! Вспышка света! Фридрих открыл глаза и вытаращился во тьму. Вспышка света, осветившая землю и небо. Что это было? Фридрих пытался отыскать в уголках памяти что-то похожее, хотя бы отдаленно, но не находил. Ни один источник света в его мире не мог осветить и небо, и землю так ярко. Фридрих подумал о том, какого размера должен быть газовый фонарь. Нет, не то. Свет все равно был бы тусклым, приземленным. Фридрих вспомнил прошлого водителя Мартина. Он умер не таким уж и старым. Кровоизлияние в мозг. У мертвого Мартина было сосредоточенное посиневшее лицо и почерневшие уши. Фридрих подумал, что лопнувший сосуд мог осветить сознание Мартина такой же вспышкой. Или не мог? Кто его знает, что происходит в этих проклятых мозгах. Фридрих заглянул в кабину, ожидая увидеть незамеченное им свое собственное мертвое тело.

Ганс сидел, откинувшись на спинку кресла, его руки вцепились в руль мертвой хваткой, шею опоясывала красная тесьма, на груди расплывалось кровавое пятно. Взгляд Фридриха заметался по черному пространству рядом с кабиной, он искал душу Ганса, покинувшую мертвое тело. Если он, Фридрих, перешел в духовное состояние, но при этом осознавал себя, мыслил и вспоминал прошлое, значит и Ганс где-то рядом, стоит и не знает, как быть дальше. Фридрих закричал и замахал руками, надеясь привлечь внимание души водителя. Вокруг все также была тишина и тьма, а в кабине мертвое тело водителя. Фридрих похлопал себя по карманам, как будто его, Фридриха, мертвое тело могло закатиться за подкладку или незаметно выпасть на дорогу и лежать в пыли. Нужно было что-то делать, и Фридрих решил добраться до тела Ганса. Ощупью он обошел кабину и наткнулся на открытую дверь водителя. Фридрих выволок Ганса из кабины, мертвое тело исчезло во тьме, и сел за руль, слепо уставившись в лобовое стекло. Справа что-то жужжало, негромко, но настойчиво. Фридрих скосил глаза, опломбированного мешка на пассажирском сидении не было. Жужжание стихло. Фридрих заглянул под пассажирское сидение, за него, мешок исчез. Жужжание повторилось, стало громче и оборвалось. Фридрих подумал о том, что это был первый звук, который он услышал после того, как выбрался из кабины. Он осмотрелся. Нет, это было не механическое жужжание парового механизма. Наверное, этот звук издавала большая зеленая муха-трупоед. В полете она быстро махала крылышками и жужжала, а когда садилась, затихала. Где она? По ту сторону жизни залетают мухи? Или это ад, и начались вечные мучения? Одна из казней божьих, песьи мухи. Жалящие и грызущие плоть серые твари. Или зеленые? Скорее всего – зеленые. Почему зеленые? Жужжание повторилось. Фридриху показалось, что муха села на ухо. Сложив ладонь горстью, он схватил муху, поднес кулак к уху и прислушался. Тишина. Фридрих разжал кулак, мухи не было. Снова жужжание. Муха села на Фридриха и полезла в ушную раковину, царапая нежную кожу. Он сунул указательный палец в ухо, стараясь выковырять назойливое насекомое, но не успел, она настойчиво лезла дальше, протискиваясь через узкие лабиринты, связывавшие ухо и мозг. Еще немного и муха проникнет в черепную коробку. Фридрих поднял брови и сощурил глаза, ощущая каждое движение мухи. Нет! Это не насекомое! Это мысль. Чужая враждебная мысль. Бывают мухи-мысли? Или лучше сказать мысли-мухи? Фридрих обхватил голову растопыренными пальцами и сжал, что есть силы. Внутри черепа уже была не одна муха, а десятки. Мысли-мухи царапали своими шершавыми лапками мозг Фридриха, с мерзким жужжанием чистили крылышки, спаривались и откладывали яйца. Десятки, сотни желтых яиц, наполненных гноем и личинками. Фридрих закатил глаза, согнул шею и затряс головой, как будто пытался избавиться от воды, затекшей в ухо во время купания в озере. Не помогло. Фридрих высунул голову из кабины и погрузил во тьму, в надежде, что она растворится там вместе с мухами. Не сработало. Мысли-мухи плодились, жрали мозг, гадили и снова плодились. Фридрих стянул сапог с правой ноги и снял носок. Дотянулся до ружья, упер ствол в подбородок и нажал на спусковой крючок большим пальцем ноги.

Из болота, покрытого жирной зеленой ряской, торчали редкие рыжие сосны. Из глубины на поверхность с громким бульканьем поднимались большие пузыри и лопались, распространяя зловоние. Зеленая дымка – смрадное марево висело над болотом. Горбун спрыгнул со спины лося и подошел к гранитному замшелому валуну, вросшему в землю на границе твердой почвы и топи. Пошарив рукой в траве, горбун вытянул конец тонкой веревки, сплетенной из человеческих русых волос, и привязал к лосиным рогам.

– Пошел! – прикрикнул на лося горбун.

Лось нехотя попятился. Веревка натянулась, разрезая болотную ряску. Горбун заставил сохатого лечь на землю, взобрался к нему на спину, повесил переметную суму на свою шею, встал на ноги, пробрался меж лосиных рогов и пошел по веревке. Под тяжестью горбуна она провисла, но не касалась поверхности болота. Горбун шел легко и уверенно, как по твердой земле. Зеленое марево рассеялось, и из него выступила покосившаяся избушка, стоявшая на пне исполинского дерева. Над ее дверью белым пятном проступал конский череп, прибитый к темной бревенчатой стене. Конец веревки крепился к берцовой человеческой кости, заостренной и вбитой в пень. Справа и слева от двери, вывалив друг на друга черные глазные провалы, на пне стояли шесть желтых человеческих черепов. Горбун соскочил с веревки, подошел к двери, трижды поплевал на право, трижды на лево, толкнул дверь ладонью, она скрипнула и отворилась. На пороге сидел большой черный кот с белыми усами. На его шее лежала цепь из красного золота.

– Нагл, – горбун переступил порог и остановился, – хозяйка дома?

– Здравствуй, Короста, – сказал кот, и кончик его хвоста нервно дернулся.

– Здравствуй, Нагл, – горбун снял с шеи переметную суму и поставил на пол.

– Как твое здоровье?

– Благодарю тебя, Нагл, чувствую я себя хорошо, вот только горб чешется.

– Как здоровье сохатого?

– У лося все чудесно. А как твое здоровье, Нагл?

– Благодарю тебя, великолепно. Как думаешь, Короста, в чем тайна моего долголетия и отсутствия болезней?

– Хм… – Короста потер ладонью подбородок. – Колдовство?

– Твоя стрела пролетела мимо цели. Даю тебе еще одну попытку, – кот прищурил зеленые глаза.

Короста обвел Нагла взглядом с ног до головы в поисках подсказки, но Нагл сидел не шевелясь.

– Может быть… ты любишь есть мышей… Может быть… Мыши?

– Снова мимо цели. Ну что, мой меткий друг, сдаешься?

– И в чем тайна твоего долголетия? – спросил Короста насупясь.

– Мне просто повезло, – ответил кот.

Короста чертыхнулся и плюнул под ноги.

– Помню, триста лет назад, когда я был котенком, меня подобрала наша великодушная хозяйка Карага. Обогрела, накормила, приласкала. В те времена я не умел говорить. Если бы не она, я бы так и остался тварью, немо взирающей на окружающий мир. А как она меня кормит… – Нагл закатил глаза. – Посмотри на мою черную бархатную шерсть, – Нагл приподнял переднюю лапу и покрутил ею из стороны в сторону. – Видишь?

Короста кивнул и переступил с ноги на ногу.

– Посмотри, как свет играет на шерстинках. Благодаря сметане, свежему птичьему и мышиному мясу.

– Нагл, хозяйка дома? – повторил вопрос Короста.

– Ох! – спохватился Нагл. – Что же мы в дверях стоим? Проходи, дорогой гость, только сапоги сними. Пол чисто выметен, а на лапках у меня нежная кожа.

Короста ногой отодвинул переметную суму в сторону, снял изгвазданные грязью сапоги и пошел за котом на свет большой русской печи, за ним по полу тянулись концы грязных портянок. От печки шло приятное тепло, березовые поленья весело потрескивали. Рядом с печью стояли две лавки и стол, длинный и широкий, как могила. Пузатая крынка топленного молока; глубокая тарелка масла, желтого, со слезой; на плоском блюде покрытый хрустящей корочкой поросенок с яблоком в пасти; пшеничный каравай; колбасные кольца; яблоки; груши и диковинный виноград, – у Коросты заблестели глаза и потекла слюна.

– Присаживайся, любезный друг Короста, – сказал кот и первым прыгнул на лавку. – Покушай с дороги, проголодался, наверное.

Короста поспешно отломил от каравая ломоть, поднес ко рту и замер, с подозрением глядя на кота.

– А что из этого можно есть? – спросил Короста.

– Прошу меня простить, но я не понял твоего вопроса. Все, что стоит на столе, съедобно, и ты можешь отведать то, что пожелаешь. Мне, к примеру, нравится топленое молоко, – Нагл облизнулся и заурчал.

– Я не то хотел спросить…

– Возможно, мой любезный друг Короста, ты имеешь в виду, что еда, стоящая на столе, отравлена… Почему эта мысль родилась в твоей голове? Разве я дал повод для таких чудовищных подозрений?

– Сладкая человечина тебе по вкусу. Убьешь меня и съешь.

– Не буду спорить, человечина вкусная, но разве ты человек в полном смысле этого слова?

– Не совсем человек, но мое мясо тоже сладкое.

– Откуда тебе знать, ты что, пробовал? Какую часть своего тела ты ел?

– Ну, черт с тобой… – Короста откусил от ломтя, поспешно прожевал и проглотил, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего ужасного не произошло, Короста схватил кольцо колбасы и отгрыз большой кусок.

– Ну как? – спросил Нагл.

– Вкусно. Из чьего мяса приготовлена колбаса?

– Из свинины. Почему тебя так беспокоит мясной вопрос?

– Не хочу есть себе подобных.

– Горбатых?

– Людей.

– Ясно. Возможно, я огорчу тебя, Короста, но все мы поедаем себе подобных в том или ином виде. Смотрим на ближнего, как на припас, который может пригодиться в трудной дороге под названием жизнь. Но моя великодушная и мудрая хозяйка употребляет в пищу только младенцев, чей разум еще не проснулся.