Чтение онлайн

Поскольку мы имеем дело лишь с установленной Данте концепцией вечной истины, большая часть суждений подверглась обсуждению средневековыми теологами. Нам не приходится прибегать к дополнительным источникам, пытаясь установить функции трех дам, Марии, Лючии, Беатриче.

Мария — земная мать Христа. Беатриче — земное отражение Небесного Блаженства. Лючию, скорее всего, следует отождествлять со святой Лючией Сиракузской, хотя прямых отсылок у Данте нет. По крайней мере, ее появление вместе с Марией и Беатриче указывает на то, что она также воплощает некую обожествленную земную женщину. Исходя из концепции Беатриче, можно предположить, что все трое являют собой чудесное земное воплощение небесной истины. Соответственно, они в некотором роде должны совпадать с замыслом Одного, Двух и Трех.

Несложно увидеть Марию в Едином. Она — мать Христа, а Создатель — Отец. В двойственной природе Христа ей отводится земная часть, и ее материнство соответствует Созидательной Власти Отца.

В «Божественной комедии» она для Данте символизирует поиски путей к спасению. В равной степени как порядок добродетелей вытекает от Веры к Надежде и затем к Любви, так и Мария призывает Лючию, которая направляет Беатриче.

Этимологически «Лючия» означает «носящая свет», то есть посредник, корреспондирующий значение Сына как несущего Надежду. Поскольку свет является воплощением добродетели, она по своей функции сопоставима с Отцом и Мудростью. В этой связи интересно заметить, что дважды в «Аде» Данте говорит о свете веры, который несет Христос:

Я там, где свет немотствует всегда [40] . Христос является Словом Отца и «Светом Мира».

Ее область определенно та, где Чистилище устанавливается благодаря посредничеству Христа. Там Надежда явно воспринимается как сходная со светом:

В конце поэмы Беатриче легко распознается как Любовь. Когда она появляется перед Данте в небесном Раю, хотя и одетая в белую вуаль веры и зеленую мантию надежды, ее главный цвет «огненно-алый» (Ч., XXX, 31–33):

В «Божественной комедии» она существует не для себя, а для других (Пир, III, 14, 136).

Истинная любовь к Беатриче определяется в «Новой жизни». Бесспорно, о той же любви говорится в «Аде»:

До этого Беатриче говорила Вергилию:

В «Пире» встречаем другое выражение, связанное с Троицей, «путь истины и света», что сопоставимо со словами Иоанна: «Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине» (Пн., 14: 6), позволяя дальше прояснить функции трех дам. Мария — истина, «не испытывающая ошибок». Лючия — свет, как та Лючия, которая появляется в античистилище, чтобы перенести спящего Данте к входу в Чистилище, открывая ему тяжкий путь к Земному Раю.

Беатриче — путь, «по которому мы перемещаемся к блаженству бессмертия». Эта истина подтверждается в соответствующем продвижении Данте вместе с Беатриче в Раю.

В последующих комментариях по поводу самой известной триады «Божественной комедии» я попытался передать мои собственные ощущения сложных внутренних отношений всех выражений факта Троицы. Большинство отношений, на которые я указываю, прямо или косвенно вытекают из трудов предыдущих комментаторов Данте, часто расходящихся друг с другом. Все же, с моей точки зрения, они одновременно и частично верны, и частично неверны.

Некоторые, например, отождествляют трех дам с Властью, Мудростью и Любовью, другие — с Верой, Надеждой и Любовью. Я уверен, оба соотношения верны, ни одно из них не является исчерпывающим. Чтобы окончательно прояснить обсуждаемую тему, необходимо, чтобы члены всех триад рассматривались как выражение Одного, Двух и Трех. Перечисляя их именно в таком порядке, возможно, станет более ясным общее соответствие, вероятнее, четче, чем я смог выразить на отдельных примерах.

Перед нами один из величайших средневековых парадоксов, что Единство Троицы недейственно без включения несовершенной дуады, особенным образом воплотившейся во второй личности:

Двойственность второй личности — образ, чья соотнесенность с кругом стала той безусловной тайной, которую попытался постичь Данте.

Значение символа подробно описано в «Сумме теологии» Аквинского. История средневековой христологии обозначается им как непрекращающаяся попытка осветить этот парадокс. Совершенство Господа в своих сущностях никак не допускало намеков об обратном. С другой стороны, доктрина примирения с Богом, с церковью требовала, чтобы Сын вобрал в себя несовершенство человека: «In quantum homo, in tantum mediator». Теологи успешно решали проблему, игнорируя ее, так что «в учении о личности Христа человек (homo) почти полностью устранялся, хотя в христианском вероучении эта ипостась заняла ведущее место».

Аквинский придерживался мнения, что союз Бога-человека реален, но не с точки зрения проявления божественной сущности, а только с позиции сущности человека. Однако, даже учитывая все обстоятельства, это только заменяет один парадокс на другой. Пока, наконец, не появился Данте, чтобы поверить, что человеческий интеллект решил или может решить обозначенную проблему.