Чтение онлайн

Тень на землю упала. Фантазия парит на черных крыльях. Это в воображении ослепшего поэта Джона Мильтона к Земле спускается сам сатана. В поднебесье он встречает владыку Хаоса, который недоволен тем, что часть его владений отторгнута для создания ада. Этого персонажа «Потерянного Рая» зовут Анарх. С анархистами мы еще встретимся.

А вот перышко качается в потоках воздуха. В фантазии Виктора Гюго перо из крыла падшего ангела превращается в ангела Свободы. Со временем ему поставят жутковатые памятники — сначала во Франции, а затем в Америке. Пустотелый монстр, в чреве которого ползут на площадку обозрения тысячи любопытствующих. Незрячие глаза и факел в руке. Все необходимое для поджога... Но лучшим памятником свободе в ее западном смысле станет рекламный плакат в провинциальной американской забегаловке: «Сыт — значит свободен». Произнося первую часть слова «чизбургер», каждый улыбается стоматологически-вынужденной улыбкой свободного по-американски человека... Он улыбается и не замечает зловещего шума крыльев над своей головой. «И как коршуны слетаются отовсюду туда, где заметили или почуяли зловоние издохшего животного, и пожирают его, так и демоны: где ни увидят плотского и страстного человека, там устраивают свое гнездо и мысленно, то есть постыдными похотями, пожирают это плотское тело».[2]

А по-нашему, свобода достигается иначе. Старец Иосиф Ватопедский говорил: «Свободен тот, кто не подчиняется удовольствиям, плотским или духовным. Недалеко от свободы и тот, кто, живет, руководствуясь умеренностью...» Только так ум освобождается от хаоса помыслов...

Как вихрь пронеслись — кто на помеле, кто на баране — ведьмы. Опустились на лысую гору... Нам вниз лучше не смотреть. Сейчас упьются, и дело дойдет до свального греха. И председательствующий «козел» приобретет черты птицы — символа «освобождения» участников шабаша. Так происходит «пробуждение демона свободы» (характерно, что в Риме одним из имен Диониса было Liber).[3]

Раньше кроме птиц вверх взмывали только твари бестелесные. Теперь все иначе. Какой-то местечковый зеленый скрипач поднялся над землею. Молодая еврейка из Витебска, чтобы вообще не улететь в поднебесье, за руку мужа схватилась. Старика с мешком тоже держит лишь посох, упирающийся в землю. А ноги его уже приподнялись над забором. Отними палку, и он, невесомый, улетит как воздушный шар. Без палочки он — ноль... Кстати, кто у него барахтается в мешке? Ягненок, что ли?

Еще картина: «Человек, шагающий над городом». Кто и когда так шагал? Это Шагал.

Такую свободу все они почувствовали, что полетели! Большинство — в Москву. В хаосе революции видимые бесы уже явно обнаружили свое родство с духами злобы поднебесной.

А это кто? Крылатые музы? Считается, что их мать — Мнемозина — обладает всеведением. Почему у каждой серьга в одном ухе? Или их маркируют по примеру орнитологов? Отслеживают маршруты. К этим переносчикам идей лучше не приближаться. Они дыхнут — и подцепишь заразу похуже птичьего гриппа. Не без основания вдохновение поэта сравнивают с вызыванием духов умерших или снисхождением во ад (в обоих случаях для того, чтобы познать неведомое). [76]. Поэтому аэды (от греческого — соловей) — зачастую поют, сидя среди зарослей «цветов зла».[4] Помните, как в «Фаустусе»? Муза безумного композитора Адриана Леверюона оказывается бесом. И он уверяет, что вдохновение «ныне можем предложить только мы... это тебе, милый мой, уже не классика, это архаика, самодревнейшее, давно изъятое из обихода»...

А это кто взлетел на такую высоту? Это Нобелевским лауреатом стал академик Сахаров. Деньги динамитного короля Нобеля производят взрывы, более сильные, чем взрывчатка. Они запускают «на орбиту» не с космодрома, а прямо с места подрывных работ. Оттуда, где подрываются традиционные устои и государственность.

Дело к ночи. Захлопали совиные крылья. Дьяволица Лилит летит на кровавую охоту. В старые времена, когда предусмотрительные люди рассыпали у кроватки новорожденного пепел, наутро обнаруживали следы птичьих лап... Детоубийство вообще порхает как птичка. Ну, «залетела» девочка. Легкомыслию кажется, что, избавившись от бремени, можно беззаботно лететь дальше. О воздушных мытарствах не думает почти никто.

Запахло табачком. Индейские вожди порхают. Или шаманы? Чтобы «улететь», прикурили от адского пламени и утыкались перьями орла. Одетая в перья душа обретает крылья. Человек уподобляется пернатому змею — извергает из пасти дым и парит.

Из такого полета можно и не вернуться.

А можно возвратиться — пророком. Психоделическим.[5]

Орел — человеческий гений, поднимающий мысль ввысь. Так писал Уильям Блейк. Его собственные мысли парили зачастую в нечеловеческом поднебесье. Почитатель безумного Сведенборга, он и сам был визионером. Периодически видел «ангелов», демонов и «святых». Однажды проспал трое суток, а, проснувшись, рассказывал, что общался со своим умершим братом.

Вот его знаменитая картина «Великий Архитектор».

На ней «Бог Отец» наклонился над черной бездной. Что он там делает циркулем? Создает порядок? Нет. Ограничивает его. Очерчивает круг законов. Обозначает пределы воображения. Впрочем, и сам «Ветхий Днями» ограничен: вписан в солнечный диск. За его окружностью — лишь развеваемые ветром седые волосы и борода. Таков намек на возможность вырваться в мир духа и освобожденного воображения. Только в нем и можно обрести счастье. Так казалось Блейку.

Пятилетний мальчик стоял рядом с искореженным автобусом. Только что произошла автокатастрофа. На обочине умирал старый вождь индейцев пуэбло. Он не стонал. Он пристально смотрел в глаза малышу. Чуть пошевелился. Джиму показалось, что два или три духа, вышедшие из мертвых, устремились прямо в него.

Таково начало легенды. Мифа о том, как человек открыл двери, вышел из буржуазной обыденности, прошел анфиладой смертных грехов и вошел... в смерть. Продолжение будет потом.

Рационализм Запада— словно ржавчина. Покрыл грязным слоем все движения души человеческой. Она заскорузла в самодовольной неподвижности. Скучный рационализм явно провоцировал человеческое воображение. Каким бунтом оно могло ответить в пуританской, чинной и внешне богобоязненной Англии? Весь ее деспотизм, все ее человеконенавистничество Уильям Блейк соотнес с Самим Богом. И, напротив, зло — энергию, воображение, ад — считал созидательными. Присущее этой силе Желание имеет явное превосходство перед Разумом.

В тридцать три года он написал «Бракосочетание Неба и Ада».

«Как слыхал я в Аду, древнее пророчество, что по прошествии шести тысяч лет мир сей пожрется огнем, истинно. Ибо Ангелу с мечом огненным уже велено оставить стражу у древа жизни; и как свершится сие, пожрется все творение и явится бесконечным и священным, как ныне развращено оно и конечно. Придет же сие чрез очищение чувственных наслаждений. Но сперва нужно избавиться от самой мысли, что есть человеку тело отдельно от души его; и сие сделаю я сам, печатая сатанинским способом с помощью кислот, кои в Аду целебны и благотворны, растворяя внешние покровы, обнажая потаенное бесконечное. Если б расчищены были двери восприятия, всякое предстало бы человеку, как оно есть — бесконечным».

В Аду кислоты целебны и благотворны? Двери познания открыты? Для вождей «кислотной культуры», считавших, что ЛСД очищает ржавчину души, слова Блейка звучали пророчеством. Говорили ведь они сами, что наркотик, убивая человека, разрушает все фальшивое в его душе. Психоделический — значит «проясняющий душу».

В 1953 году, продолжая традицию Блейка, Олдос Хаксли написал книгу «Двери восприятия» («Doors of perception»). Она стала одной из настольных книг наркоманов. Они тоже считали, что протестуют против Рацио. И даже — что ищут Бога. Или богов? Хаксли объяснил им: «Наркотики, открывающие для человека множественность миров, неизменно приведут к политеистическому взгляду на вселенную».