Чтение онлайн

Уж в чем я был уверен, так это в том, что он не сбежал, бросив меня, – Андерсон был не из таких. Что же тогда с ним случилось? Мне приходили на ум лишь два возможных объяснения: либо он вернулся к нашему лагерю и, никого там не застав, сейчас сам ищет меня, либо кто-то… или что-то… расправилось с ним.

Поскольку второе предположение казалось совершенно нелепым, мне оставалось лишь одно логичное решение – вернуться в хозяйскую спальню и ждать друга там.

Я спустился по раскачиваемой ветром башенке, с боем прорвался сквозь бушующие во дворе потоки дождя и с помощью фонарика без особых приключений добрался до комнаты. Андерсона там не было, как не было и никаких признаков его возвращения. Яичница с беконом превратились в угольки, кофейник полностью выкипел, а от костра осталась лишь горстка тусклых красных углей.

Поставив почерневшую кухонную утварь на каминную полку, я подбросил остатки своих скромных дровяных запасов на тлеющие угли, раздул пламя и встал поближе, чтобы обсушить промокшую одежду. Все мысли о голоде полностью испарились – моё внимание было целиком поглощено таинственным исчезновением друга и тем тревожным положением, в котором я оказался. Один-одинешенек в огромном, темном, сыром средневековом замке, где не было ни одной живой души, кроме сов и крыс, и который в народе твердо считался обителью воющих и бормочущих призраков.

Не то чтобы я по-настоящему боялся – во всяком случае, не в тот момент, – но должен признать, что какое-то подобие страха закралось мне в душу, когда я мысленно вернулся к рассказу Сэнди Макгрудера и подсознательно связал его с пропавшим без вести Андерсоном.

Я говорю «подсознательно», потому что разумом я ни за что не желал признавать существование призраков. К тому же я рассуждал так: даже если они и существуют – некие развоплощенные сущности, чьи тела состоят из чего-то не более осязаемого, чем свет или, скажем, пар, – они чисто физически не способны производить шум или двигать материальные предметы. А уж мысль о том, что подобное существо могло похитить моего товарища, и вовсе казалась полнейшим абсурдом!

Буря постепенно утихла, сменившись ровным, мерно шуршащим дождем; громыхало теперь лишь изредка. Так продолжалось около часа, после чего всё стихло окончательно, и единственным живым звуком оставался редкий стук капель, срывавшихся с карнизов и крепостных зубцов. Наступившая относительная тишина действовала на редкость угнетающе.

Последние остатки моих дров превратились в крошечную горстку тлеющих углей, и я понимал, что скоро погаснут и они – от силы через полчаса. Комнату уже окутал густой полумрак, в котором от окружающих предметов остались лишь блеклые, причудливые очертания.

Мне показалось – или я действительно заметил, – что занавеси на кровати лэрда под балдахином слегка шевельнулись. В то же мгновение звук, раздавшийся, судя по всему, прямо у меня за спиной, заставил меня резко обернуться, словно я был загнанным в угол зверем, и каждый волосок на голове встал дыбом. Казалось, что кто-то ползет или скользит по полу; это явно происходило внутри комнаты, однако в том месте, откуда он доносился, я видел лишь обшитую панелями стену да пыльный ковер.

Я попытался взять себя в руки.

«Должно быть, крысы или какая-то другая живность роется в сундуках, – подумал я. – Соберись, старина. Помни, никаких призраков не…»

Мой внутренний монолог был прерван другим звуком – звуком, от которого кровь застыла у меня в жилах. По своему характеру он был отчетливо человеческим: глубокий, прерывистый, похожий на всхлип вздох – так вздыхает человек, только что очнувшийся от кошмарного сна или отходящий от наркоза после операции. Я схватил ржавые каминные щипцы и, затаив дыхание, замер в ожидании того, кто или что сейчас появится.

Щипцы придали мне уверенности, и я решительно обыскал комнату, заглядывая за гобелены, проверяя углы и заглядывая под мебель. Твердо убедив себя в том, что это была всего лишь галлюцинация, вызванная самовнушением, я вернулся к расстеленному брезенту и раскатал одеяло – к этому моменту я был совершенно измотан и отчаянно нуждался в сне.

С раннего детства у меня вошло в привычку заводить часы каждый вечер перед сном. Автоматически я покрутил колесико между большим и указательным пальцами и одновременно бросил взгляд на циферблат. До одиннадцати оставалась ровно одна минута. В ту же секунду мне в голову хлынули воспоминания о том, как старый Сэнди поминал одиннадцать часов. Вместе с ними вернулось прежнее чувство леденящего ужаса и навязчивая, интуитивная уверенность, что в этой комнате я не один. Затаив дыхание, я следил, как тонкая стрелка стремительно отсчитывает секунды.

Одиннадцать часов наступили и прошли без каких-либо происшествий. В четверть двенадцатого я уже начал дышать свободнее и как раз собирался стянуть сапоги, мысленно ругая себя за беспочвенный суеверный страх, когда это началось – утробный, леденящий кровь вопль, полустон-полукрик, переросший затем в глухие, жалобные стенания, словно кто-то мучился от невыносимой боли или предсмертной агонии.

Затем я снова услышал тот самый скользящий звук, а также громкие удары, которые, казалось, исходили от стен и потолка комнаты. В тот же момент мой огонь погас, и я остался в полной темноте.

Чувство, охватившее меня в ту секунду, трудно описать словами. Те, кто хоть раз страдал от ночных кошмаров, поймут, что я имею в виду. Если вкратце и насколько я вообще способен это объяснить: тебя словно намертво стягивают невидимые, неподатливые обручи, обладающие прочностью закаленной стали. К этому примешивается ощущение смертельного страха – куда более ужасного, чем тот, что испытываешь перед лицом реальной, видимой опасности.

Я словно прирос к месту, не в силах пошевелить даже пальцем. По мере того как продолжались потусторонние звуки, казалось, что невидимые путы на моей груди сжимаются всё сильнее, так что дышать становилось почти невозможно.

Я сделал колоссальное, отчаянное усилие, чтобы разрушить это оцепенение, пошевелиться, закричать. Результатом стал лишь булькающий, нечленораздельный звук – я бы ни за что не признал в нем собственный голос. Затем перед глазами на миг вспыхнули мириады сверкающих искр, и нить моего сознания спасительно оборвалась.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я пребываю в уверенности, что найдутся те, кто сочтет меня трусом и дураком, но я твёрдо решил не скрывать правды и ничего не приукрашивать, стараясь выставить себя героем. Сравнительно немного людей сталкивались с непостижимым один на один и в полной темноте, и потому лишь немногие смогут мне посочувствовать – лишь немногие по-настоящему поймут ужас того мгновения.

Для меня нет страха более ужасного, чем страх перед неизвестностью. Полагаю, даже осознание неизбежности скорой смерти показалось бы пустяком по сравнению с ним. И учтите, я никогда не был суеверным – и ни разу, даже втайне от самого себя, не признавал существования потусторонних сил.

То обстоятельство, что я пролежал в каталептическом оцепенении в той комнате до самого рассвета, возможно, спасло мне жизнь. И я точно уверен, что это, по крайней мере, уберегло мой рассудок.

Когда я очнулся, розовое сияние зари, льющееся из двух окон, мягко озаряло комнату. Пугающие ночные звуки рассеялись вместе с темнотой. Я вспоминал о них так, как вспоминают дурной сон. Более того, когда я мысленно вернулся к пережитому при дневном свете, сама мысль о том, что это могло быть чем-то большим, нежели просто кошмар, показалась мне глупой.