Чтение онлайн

— В смысле?

— В смысле, гениталии не сцепляются нужным образом. Для нее этот процесс будет лишен не только пользы, но удовольствия.

— Почему же тогда не вымерли? Да тут, поди, оплодотворяемость раз в столетие.

— Потому что liebe, во-первых, могут жить и рожать в сроках, превышающих человеческий. Во-вторых, это блуждающий ген, действительно срабатывающий раз в столетие. Они могут себе позволить не рождаться в каждом приплоде. Раз в два-три поколения появляется в семье какая-нибудь умная и красивая отщепенка… и никто не думает, что с ней не так. Всё так. Просто она не их рода. Liebe обречена проснуться, вопрос только в возрасте, когда это произойдет. Происходит довольно редко, я не встречал ни одной.

— И поэтому не узнал.

— В том числе поэтому, да.

— А если бы узнал?

— Если бы, если бы. Тут уже не о чем говорить.

Это было похоже на кроличью нору, расширяющуюся по мере того, как в нее летишь. Очень неприятное чувство. Но Грушецкий никак не мог отделаться от вопроса, что именно предпринял бы Новак, если бы встретился с Элой — той Элой, какой она стала. Вдруг еще можно было как-то вернуть ее себе самой… напрасная, напрасная надежда. Но щемило.

— Базовое правило — присутствие проявленного хищнеца видно и ощутимо. Она такой не была.

— Ты просто не видел, — и Новак с немалым изумлением увидал, как Гонза Грушецкий закостеневает лицом. — Ты просто не видел ее… такой.

— Я ж тебе говорил: позвать…

И Новак вздохнул — с умеренным сожалением. Грушецкий встряхнулся, усилием воли сфокусировал взгляд на энтомологе:

— Продолжай… А если они… непроявленные, для стороннего человека как это все будет выглядеть? Что будешь чувствовать? Как это понять?

— Чувствовать ты уже чувствуешь, а убедиться, подтвердить впечатление можно по косвенным признакам. По истощенности жертвы хищнеца, если у тебя есть подозрение, что данного человечка используют как ресурс. Используют грубо, а не как ты обычно. Ну, там нарушение сна, потеря веса, панические атаки, депрессия — это все частые случаи симптомов, которые проявляются, когда биологический человек сожительствует с инсектопаразитом.

— Если по этому судить, так примерно половина народу…

— Так я же и говорю.

— Что, серьезно, каждый второй?!

— Не, ну зачем. Каждый пятый… десятый — в лучшем случае. Пять белковых тел вполне способны прокормить одного хищнеца. Если он не зарвется, конечно.

— А если зарвется?

— Тогда мы имеем серийных убийц.

— Есть сообщества, полностью от них свободные?

— Есть. Есть и такие, где их мало сравнительно с общей массой. Но ты пойми, — Новак снова легко вздохнул, — среда, где нет хищнецов, для последних — идеальная питательная культура, санаторий, они будут стремиться проникнуть туда любой ценой. И проникают.

— Они все одинаково вредны?

— Это все равно что сказать — все люди одинаково вредны. Ок, — осклабился он, — люди вредны, ладно. Но общение двух видов не всегда полезно для людей, скажем так. Иногда бывает безвредным, иногда травмирующим, иногда фатальным. Именно потому я и сказал, что тебе не повезло напороться на liebe, это самый сложный вариант.

— Самые сложные бывают среди самцов?

— Бывают. Но ты не из них. Иначе я бы с тобой не разговаривал.

— В смысле…

— Да, именно в этом. Ликвидировал бы. Вернемся к началу, Гонза. Выживать должны наименее опасные паразиты. Сложных самцов надо убирать сразу, как только становится понятна их проявленность. Иначе они передадут не нужный нам генетический материал дальше…

— Нам — это кому?

— Энтомологам. Мы присматриваем, Гонза. Я же сказал. Ты что-то рассеян…

Ликвидировал бы. То есть, они приятельствовали лет десять, и все это время пухленький миляга ростом на треть ниже Грушецкого просто приглядывался, чем бы его надежно травануть, как таракана? Прелестно. Ничего личного. Очень в духе излагаемого им концепта. Выдохнул, повторил как заклинание:

— Продолжай. Все ли… инсектопаразиты одинаково вредны? Про меня и про нее ты рассказал, но есть же другие.

— Других полно. Обычное дело для энтомолога: я ничего не знаю про огромное количество видов, которые живут вокруг нас, даже вполне заметных. Вдобавок появляются всё новые. И, как ты понимаешь, ставить меня в известность им невыгодно… Слепни — медноголовые, договориться с ними нельзя, туповаты. Идеальны в пунктах переливания крови, имеют природный коагулянт, который позволяет крови вытекать свободней, не свертываясь… Если у медсестрички рука легкая, имеет смысл присмотреться к ней повнимательней. Оводы — они умело встраиваются в человеческие религиозные конфессии или практикуют репродуктивное насилие… помещают в своего партнера одну личинку за другой. Есть виды, пожирающие собственный приплод. Вот эти деспотичные отцы, токсичные матери — это всё сюда. Живое питается живым. Самые интересные и духоподъемные истории всегда связаны с пищевыми отношениями. А самые честные — моногамные жуки-могильщики, они пользуются мертвым, не трогая живое. Не понимаю, кстати, почему так страшит мертвое. Люди сделали фетиш из жизни — на словах, по факту и в малом не дорожа чужой жизнью, а иногда и своей. Похороны придумали те, кто не до конца понимает, что такое смерть.

— Что же, и в вашем мире всё это остается безнаказанным?

— Это твой мир, Гонзо. Ну почему же, бывает по-разному.

— Совершенно все из них должны быть уничтожаемы, так?

Острый огонек интереса, переходящий в сталь, мелькнул в блеклых, добрых глазах Новака:

— Отчего же… Хищнецы — это хищнецы. А есть и простой хитин, безобидный. В смысле, там ты увидишь во вроде как человеческом обличье какую-то лишнюю деталь. Пунктуальность, тщательность, сухость в эмоциях, грацию, точность, но чрезмерные. Любовь к сладкому, опять же. Или любовь к дерьму. Многих выдает именно патологическая любовь к дерьму.

— А таким условно безобидным зачем мимикрировать?

— Так чтоб не уничтожили люди добрые, именно за чуждость. Человек — существо косное, инакоразвитых существ не приемлет. Тебе редкое умение досталось, ты их видишь.

— Можешь сказать, почему так вышло?

— Нет. Мне ни разу в жизни не встречалось подобного паразитизма.

— Ну, почему паразитизм… скорей, симбиоз.

— Тебе видней.

Не то, чтобы ему тогда, пять лет назад, вообще что-то было видно, но кое о чем подозревал, просто не сказал Новаку, потому что не хотел признаваться и себе. Уточнил:

— Это потому, что — она?

— Потому что она… да.

Глава 8 Имаго живут недолго

Пепа смотрел на него со странным выражением лица. Жалел, сострадал, тяготился обществом, прикидывал, куда аккуратней воткнуть булавочку? Хрен его разберешь, энтомолога.

— Мне все время хочется, чтобы ты меня разбудил, Новак…

— Не получится. К сожалению, а то я бы непременно… Но нет. Но ты не горюй, у твоего положения много плюсов.

— Это какие же? Попасть в твою коллекцию, остаться сохранным?

— Я не коллекционер, я практик, Гонзо. Но если тебя привлекает такая будущность — познакомлю. Я о другом. Ты соскочил в полшаге от того, чтоб получить инициацию с liebe, я правильно понимаю? Не отвечай, если бы не соскочил, она была бы жива. Похоже, у тебя могут открыться все возможности трансмутанта без налагаемых на такового проблем и осложнений.

— Трансмутант — это звучит гордо. Скажи мне вот что… мимикрия… прекрасно. Но вижу я их настоящих, твоих хищнецов, и они, сука, гигантские. Допустим, я не на игле, и не псих, окей, просто предположим это сейчас. Просто допустим, что это так, хотя я уже не уверен. Так вот, Пепа… зачем им крылья?