Бездна голодных глаз
Шрифт:
На перстне было вырезано: «Авэк». Смысл этого слова или имени был для умирающего утерян, утерян в дебрях боли, но когда он видел перстень — он иногда умудрялся встать, цепляясь за стену, и дотащиться до окна с выбитой рамой.
«Звезды…» — отрешенно подумал человек. Через мгновение смертельно раненный зверь завизжал, прокусив губу, и вцепился в подоконник, чтобы не упасть. Изорванный халат распахнулся, открывая впалую грудь, потную и безволосую. Визг заметался по ночной улочке окраины, отразился от стынущего неба и заставил вздрогнуть и оглядеться толстяка на лавочке, наслаждавшегося прохладой и покоем. Толстяк взволнованно засопел, прислушался и отхлебнул из плоской фляги, недовольно качая головой.
— Авэк… — прошептал умирающий. — Авэк…
Он сделал шаг на негнущихся ногах, еще один — и рухнул на кучу смятого тряпья. Нечесаная борода задралась вверх, и в выпуклых, широко распахнутых глазах отразились звезды. Звезды неба, заглядывавшие ему в душу; звезды неба, мерцающие между балками разрушенного дома — его ненадежного убежища.
«Небо, — подумал он, надсадно кашляя и содрогаясь всем телом, — небо… Крыши нет… нет!… Уйду, скоро уйду… совсем…» И задохнулся в дыму и огне пожара — где-то далеко, там, где у него раньше было сердце.
Если бы хоть кто-то… хоть кто-то забрел в развалины!… Хоть кто-то, хоть бродяга, шлюха, вор… хоть пьяный толстяк с улицы…
Он смог бы уйти раньше. И легче.
Вряд ли кто-нибудь поверил бы, что этот доходяга, оборванец, этот мычащий обрубок человека некогда был Предстоятелем. Предстоятелем культа настолько древнего, что даже имя бога над угасшими алтарями прочно забылось людьми, и мифы о нем канули в небытие, и ни на одном Перекрестке не было ему пищи.
Вера ушла, как вода, в песок времени. Но Предстоятелем нельзя — быть. Пока ты жив. Даже если ты — животное.
Где-то внизу, под развалинами заброшенного дома, лежал Перекресток. Его Перекресток. Опустошенный, иссякающий и, наверное, последний. Они умирали вместе.
Хотели и не могли.
Человек моргнул, и звезды из его глаз исчезли. Исчезли и больше не появились. Человек беспокойно заворочался, хрипя и пытаясь прорваться сквозь боль, понять… и понял, почувствовал, что над ним — крыша.
И выгнулся в крике.
Ни один посторонний взгляд не увидел бы этой крыши. Но она была. Предстоятель не мог ошибиться. Была и мешала уйти. И четыре силуэта медленно зашевелились в углах комнаты, где хрипел сейчас забытый Предстоятель забытого бога.
Четыре силуэта — два женских, два мужских — как четыре стервятника над телом; четыре контура — и плечи их гнулись и дрожали от страшного напряжения, словно на них взвалили всю тяжесть мира. Они держали крышу, ту крышу, которую сами же создали, стянули, сбили из невидимых, но прочных плит — крышу их общего противостояния, из-под которой нельзя было уйти.
Предстоятели.
— Ты сильный человек, — отрывисто сказал один из них. Он проталкивал слова с усилием, ему трудно было говорить, трудно и страшно.
— Ты сильный человек. Ты не можешь умереть, но и не умереть ты тоже не можешь. Я, Таргил, Предстоятель Хаалана-Сокровенного, прошу у тебя прощения за то, что сейчас сделаю.
И из четырех углов — нет, уже из трех — донеслось:
— Я, Варна, Предстоящая Сиаллы-Лучницы, прошу прощения…
— Я, Махиша, Предстоятель Инара-Громовержца, прошу простить мне…
— Я, Лайна, Предстоящая Темной Матери Ахайри, молю о прощении…
И от дверей, чужим спокойным голосом, в пятый раз:
— Я, Трайгрин, Предстоятель Эрлика, Зеницы Мрака, поглотившего Кэрбета-из-Круга, и Шиблу, Исторгателя Душ, и многих других; я последний прошу у тебя прощения, потому что я довершу начатое, и тело твое умрет.
В дверном проеме стоял давешний толстячок, и опустевшая фляга болталась на поясе его засаленного полукафтана.
Он просеменил к умирающему, склонился над ним и стал смотреть в его глаза, где не было звезд и неба. И тот, кто назвал себя Трайгрином, отразился в каменеющих глазах, и страшен был взгляд отражения.
— В основу крепости замуровывают лучшего воина. Раствор для первой стены города замешивают на крови. Ты ляжешь в основу нашего Дома, ты будешь вечно метаться в поисках Перекрестков, и неутолим будет твой голод… не сопротивляйся, не надо, ложись фундаментом… Домом-на-Перекрестке…
Потом он легко провел рукой по искаженному лицу человека с перстнем, закрывая ему глаза, словно окна темницы, откуда беззвучно кричала плененная душа — и повернулся к остальным.
— Можете отпускать крышу. Она не упадет.
И крыша не упала.
Дом вокруг них вздрогнул. Неясный трепет прошел по стенам, сумрак углов наполнился шорохами, и все сооружение потянулось, как пробуждающийся зверь, всплеснув ледяными сквозняками.
Тот, который назвался Таргилом, испуганно огляделся и встал рядом с Трайгрином.
— Теперь нам остается только ждать…
Трайгрин кивнул.
— Как его звали? — спросила Лайна. Дом качнуло еще раз, она осеклась, помолчала и все-таки повторила:
— Как Его звали?
Трайгрин взял мертвеца за безвольную руку с перстнем, и серебро тускло блеснуло в сгустившемся мраке. В комнате стало темнее, потому что теперь сверху была — крыша.
Настоящая крыша. Она нарастала, как новая кожа на ране. Или, скорее, как чешуя.
— Его звали Авэк. Авэк ал-Джубб Эльри.
— Создатель «Раги о Предстоящих»?
— Да.
Потом они молчали. Молчали и ждали.
Человек идет по Дому.
Коридор. Лестница. Снова коридор. Дверь в стене у поворота.
— Я больше не могу, — бормочет маленький человек в линялой грязной рубахе, но сил остается лишь на то, чтобы ронять по одному слову на каждый спотыкающийся шаг.
Не. Могу. Больше. Я. Не. Могу. Я…
«Тише, тише…» — беззвучно шепчет Дом и морщится от этих хриплых «Я».
Человек падает на колени. У самой двери.
— Сарт, да сделай же хоть что-нибудь!…
Крик увязает в пыльной паутине, и к нему уже спешит белесый проворный паук. Мгновение — и лишь пустая оболочка трепещет в клейких нитях.