Чтение онлайн

Семья самого Дизраэли являет превосходный пример действия такого принципа. Его дед Бенджамин Д’Израэли приехал в Англию в 1748 году в возрасте восемнадцати лет. Он был женат дважды, оба раза на девушках из богатой сефардской семьи, и полученное приданое и обретенные деловые связи позволили ему стать биржевым маклером и сколотить небольшой капитал. По мнению внука, прояви дед большее упорство, он мог бы настолько увеличить свое состояние, что семейство Дизраэли сравнялось бы с Ротшильдами, которые построили финансовую империю, используя возможности, предоставленные наполеоновскими войнами. «Этого, впрочем, не случилось», — с сожалением писал Дизраэли. Тем не менее Бенджамин Д’Израэли оставил после себя достаточно денег, чтобы ни его сыну, ни его внуку не приходилось зарабатывать на жизнь.

Для Исаака Д’Израэли, сына и отца Бенджаминов, эта возможность оказалась неоценимой, поскольку позволила ему целиком посвятить себя литературной деятельности. Исаак отдавал столько времени чтению и сочинительству, что, по замечанию сына, казался почти бесплотным. Тем не менее эта одержимость книжного червя сослужила ему добрую службу, он даже добился кое-какой литературной славы, когда в двадцать пять лет опубликовал свой самый успешный труд «Литературные курьезы». Чтобы составить этот сборник литературных анекдотов и любопытных исторических фактов, Исаак прочесал чуть не всю библиотеку Британского музея, выискивая самые лакомые, самые пикантные сведения, а затем писал о них миниатюрные очерки на разные темы — от «Литературных фальшивок» до «Обычая целовать руки». Книга выдержала двенадцать изданий, при этом каждое последующее выходило с добавлениями, а кроме того, Исаак давал разрешения на выпуск отдельных изданий по таким темам, как «Несчастья писателей», «Ссоры писателей» и другие. Эти сочинения обеспечили ему почетное место в литературном мире и, среди прочих, вызвали восхищение лорда Байрона. «Не знаю ни одной книги другого здравствующего автора, которую я открывал бы так же часто и закрывал так же неохотно, как книги Израэли», — признался Байрон их общему издателю Джону Мюррею.

Однако то, как Байрон написал фамилию Исаака, указывает, что присутствие еврея в английской литературной среде все еще своего рода аномалия. Байрон вряд ли умышленно пренебрег частицей, облагораживающей эту фамилию. Но сын Исаака оказался весьма чувствительным к такого рода нюансам. В 1832 году, когда слава Бенджамина Дизраэли только начала соперничать со славой его отца, журнал «Омнибус» опубликовал алфавитный перечень известных писателей. В письме старшей сестре Саре Бенджамин пишет об именах на букву «И»: «Там есть Израэли, он парень сметливый, а „Д“ потеряли, так это не диво».

К тому времени уже было известно, что Бенджамин Дизраэли не любил, когда его называли просто Израэли. Именно он в восемнадцать лет изменил написание фамилии с Д’Израэли на Дизраэли. Новый вариант, разумеется, не мог скрыть еврейского происхождения имени, но замена прописной буквы «И» на строчную и слитное, без апострофа, написание частицы «Д» с именем безусловно выглядят попыткой лишить слово «Израэл» доминирующего положения. Появление во «Фрейзере мэгэзин» статьи об Исааке, где его назвали «Израэл Д’Израэли», могло бы показаться не стоящим внимания эпизодом, если бы не реакция Дизраэли, который заметил своей сестре, что «это наводит на некоторые размышления». Подобная ошибка, по сути дела, подчеркивала еврейское происхождение носителя имени, точно так же как усилия Бенджамина преследовали противоположную цель — приглушить еврейское звучание. Действительно, если ошибка была неумышленной, то она становится еще более показательной, свидетельствуя о том, как прочно англичане связывали семью Д’Израэли с именем Израэл (Исраэль) и еврейским народом.

Даже в написании, выбранном Бенджамином, имя Дизраэли просто кричало о его чужестранном происхождении. Это не изменилось и тогда, когда он стал одним из самых знаменитых людей Англии. В 1867 году в разгар дебатов вокруг Второго билля о реформе его секретарь, находившийся вдали от Лондона, писал Дизраэли: «Ваше имя на устах каждого рабочего, который, не ведая, что означает слово „реформа“, да и не интересуясь этим, слышит, что мистер ______ одержал великую победу. Я оставил пробел на месте имени, мною глубоко почитаемого, потому что отразить все многообразие, всю изменчивость его звучания в здешних местах совершенно невозможно». Население страны, которой управлял Дизраэли, не могло правильно произнести его имя. Отчасти именно по этой причине, а отчасти как признание его ошеломляющих способностей, он получил прозвище Диззи [15] , которое широко распространилось в Англии.

Помимо еврейского имени Исаак Д’Израэли оставил сыну мучительно двойственное отношение к иудаизму. «Я не только воспитывался вне своего народа, — писал уже взрослый Дизраэли, — мне к тому же прививали стойкое предубеждение против него». Исаак родился в 1766 году и принадлежал к первому поколению эмансипированных евреев. Он восхищался Мозесом Мендельсоном, немецко-еврейским проповедником Просвещения [16] , и глубоко впитал антиклерикальный рационализм Вольтера. Влияние этих философов, которое отвращало Исаака от традиционного еврейского образа жизни, не встретило сопротивления в доме, где прошло его детство. Надо признать, что среди еврейских общин Европы английские евреи в наименьшей степени соблюдали традиции, что объясняется их малочисленностью, удаленностью от главных еврейских центров и относительной легкостью ассимиляции, вследствие чего уровень набожности и религиозной учености английских евреев был весьма и весьма низок. В конце восемнадцатого века раввин главной ашкеназской синагоги в Лондоне сетовал, что в стране нет ни одного человека, с которым он мог бы обсуждать талмудические тексты.

Показательным примером такой неосведомленности в еврейской традиции был сам Дизраэли. Однако со свойственной ему находчивостью он сумел и это неведение обратить в источник высвобождения. Своеобразное представление о еврействе, оставленное Дизраэли миру, в значительной мере было продуктом его вымысла, и евреев в своих романах он нередко описывал самым фантастическим образом. Создаваемая его воображением еврейская история, включая предвидение будущего политического сионизма, оказалась бы менее дерзновенной, будь автор скован реальными фактами.

Дизраэли и не мог унаследовать еврейскую традицию от своей семьи. Отец Исаака, как писал Дизраэли, «вряд ли ощущал духовную близость и жил в тесной связи со своей общиной». Что касается матери Исаака, Сары, то она относилась к иудаизму с нескрываемой враждебностью. Дизраэли объяснял это так: «Моя бабка — красавица, рожденная в семье, подвергаемой преследованиям, — прониклась такой неприязнью к своему народу, какой легко заражаются тщеславные люди, когда открывают для себя, что своим происхождением обречены на всеобщее презрение». Брак с мужчиной, носившим фамилию Д’Израэли, только ухудшил дело, и она «так и не простила» мужу эту фамилию. Из-за такого ожесточения Сару в семье не любили, она была «настолько подавлена и унижена своим положением, что прожила до восьмидесяти лет, так и не смягчившись». Юный Бен не любил бывать в ее доме, где его не ждали «ни ласка, ни чашка чая, ни пара монет — ничего». Это был убедительный урок, он показал, во что обходится ненависть еврея к собственному народу, и Дизраэли запомнил его навсегда.

Ну а как обстояли дела с матерью самого Дизраэли, Марией? О ее отношении к иудаизму, о том, совершала ли она какие-либо обряды, предписанные традицией матери в еврейском доме, нам ничего не известно. Мы вообще почти ничего не знаем о матери Дизраэли по той простой причине, что он никогда о ней не упоминал. Мария Басеви, на которой Исаак женился в 1802 году, принадлежала к более почтенному роду, чем ее муж. Семейство Басеви в самом деле имело древние испанские корни, которые Бенджамин придумал для рода Дизраэли. По материнской линии Мария вела свое происхождение от Исаака Абоаба, последнего гаона Кастилии, который помог переправиться в Португалию тысячам испанских евреев, изгнанных Фердинандом и Изабеллой. Кроме того, род Басеви был через браки связан со многими влиятельными англо-еврейскими семьями, принадлежавшими к высшему обществу, в том числе с семейством Монтефиоре.

Причина, по которой Дизраэли оставил в тени материнскую линию своей семьи, могла быть связана с твердым желанием стереть след матери из своей биографии. Он часто говорил об отце, которого искренно любил и которым восхищался, а о матери не оставил ни слова — доброго или худого. Он ни разу не упомянул о ней даже в большом эссе о жизни отца, написанном как предисловие к посмертному изданию произведений Исаака. Сара, сестра Бенджамина, возражала против такого отношения: «Мне очень жаль, что наша милая матушка не удостоилась ни единого нежного слова, ни одного штриха, чтобы оставить о ней память».

Какие обиды кроются за этим подчеркнутым умолчанием? Мы не можем судить об этом наверняка, но в прозе Дизраэли есть несколько портретов черствых, равнодушных матерей. «Заметьте, какие грубые ошибки постоянно совершают родители, оценивая характер своих отпрысков, которые выросли на их глазах и ежечасно проявляли себя, — с сожалением пишет Дизраэли в романе „Конингсби“. — Как часто в раннем возрасте гения принимают за тупицу потому только, что он молчалив и задумчив, а не закрывающего рот непоседу считают носителем чуть ли не сверхъестественных способностей, потому что животная натура делает его дерзким и беспечным!» Не отражается ли в этих словах огорчение самого Дизраэли, оттого что его мать не распознала, не смогла раcпознать необычайную одаренность сына? Одно обстоятельство, по крайней мере, не вызывает сомнения: всю свою взрослую жизнь Дизраэли искал женщину, которая заменила бы ему мать. Самые близкие отношения, включая любовные, неизменно связывали его с женщинами, которые были старше, баловали его словно ребенка, не чаяли в нем души.