Чтение онлайн

Англичане оказались весьма восприимчивыми к таким мифам, поскольку их представление о евреях давным-давно перестало опираться на какие-либо реальные сведения. Еще в 1290 году король Эдуард I изгнал евреев из Англии, выдворил за пределы страны общину, которую долгие годы преследовало население и чье имущество то и дело изымала королевская казна. После чего в Англии три с половиной столетия евреев, если не считать редких путешественников или купцов, не было. В результате образы евреев в классической английской литературе (от жуткой истории ритуального убийства из «Рассказа аббатисы» Чосера до кровожадного «Мальтийского еврея» Марло и безжалостного шекспировского Шейлока) создавались авторами в полном вакууме, причем опирались они исключительно на фантастические представления и укоренившиеся предрассудки.

И опять же полное непонимание того, что собой представляют евреи, питало английскую разновидность филосемитизма, необычную, но упорную, которая заставила некоторых пуританских богословов уверовать, что возвращение евреев в Англию ускорит приход мессии. Эти настроения в известной степени повлияли на решение Оливера Кромвеля в 1656 году позволить евреям вернуться в Англию. В соответствии с прагматичной английской манерой вести государственные дела Кромвель не стал издавать официальный указ, определяющий статус евреев; вместо этого он просто позволил Менаше бен Исраэлю, сефардскому еврею из Амстердама, заново основать в Лондоне еврейскую общину. Поскольку в рамках английского законодательства дела в отношении евреев никогда официально не рассматривались, то никакой юридически обоснованной дискриминации евреев как бы не существовало, а потому им не приходилось ее преодолевать. В результате к началу девятнадцатого века английские евреи имели почти все те права, которые евреи на континенте получили лишь недавно и с некоторыми изъятиями: они могли владеть землей, свидетельствовать в суде и заниматься почти любой профессиональной деятельностью. Евреям в Англии оставались недоступны лишь несколько привилегий, и прежде всего — право быть членами парламента: от них по-прежнему требовалась присяга со словами «верою истинного христианина».

Однако главная причина отсутствия в Англии «еврейского вопроса» заключалась в том, что евреев там было меньше, чем в любой другой крупной европейской стране. За первой волной сефардских иммигрантов из Испании и Португалии через Голландию, в восемнадцатом веке последовал постоянный поток ашкеназов из Германии и Польши. Тем не менее к началу девятнадцатого столетия еврейская община Британии насчитывала лишь около пятнадцати тысяч человек при населении в двенадцать миллионов. (В тот же период во Франции жили около сорока тысяч, а в Германии — двести тысяч евреев.) Большинство англичан, особенно за пределами Лондона, где проживало около двух третей английских евреев, могли за всю жизнь не встретить ни одного еврея.

Открыто выражать религиозные предубеждения стало не так принято, как во времена Кромвеля, когда противники возвращения евреев заявляли, будто те намереваются купить собор Св. Павла и превратить его в синагогу. Однако и во времена Дизраэли господствовало не слишком лестное, хотя и не столь отвратительное представление о евреях. С одной стороны, в Англии было несколько очень богатых еврейских семей — Ротшильды, Саломоны и Голдсмиты, — роль которых в международных финансовых делах будоражила воображение и вызывала подозрения. С другой стороны, большое количество еврейских бедняков зарабатывало на скудную жизнь мелочной торговлей дешевыми товарами и подержанной одеждой. Памфлет 1795 года отражал неприязнь широких слоев английского населения к такого рода еврейским торговцам: «Мы видим, как они бродят по улицам, в особенности лондонским, не чураясь самой черной работы, — перетаскивают на спине тяжести, надрывая горло, предлагают купить старое платье, навлекая на себя всеобщее глумление и презрение. <…> Даже дети презирают их и осыпают насмешками».

Дизраэли, отличавшийся обостренным чувством самоуважения, считал абсолютно невозможными для себя те единственные модели еврейства, которые предлагались английской культурой: «несытый, волчий, кровожадный» Шейлок и нелепый, презираемый старьевщик. Взамен он преисполнился решимости сотворить собственный образ еврейства, наделив род Дизраэли древностью и общественным положением рода Стэнли. Дизраэли утверждал, что родословная семьи сефардских евреев, к которой он принадлежал, древнее родословной нормандских баронов, прибывших в Англию в 1066 году, и восходит к античным временам. «Изыскания современных историков античности подтверждают теорию, что евреи появились в Испании как финикийские колонисты», — писал он. Более того, испанские евреи были не просто торговцами, но и землевладельцами, точь-в-точь как английская знать: «Согласно закону Константина, евреи владели землей и обрабатывали ее, и уже это обстоятельство доказывает их древность и знатность, поскольку роду, пришедшему в упадок, владеть землей не дозволялось».

Семья Дизраэли принадлежала именно к такому древнему роду землевладельцев, писал Бенджамин в воспоминаниях об отце. Вынужденные покинуть Испанию после изгнания оттуда евреев в 1492 году, Дизраэли нашли прибежище в Венеции. Именно тогда «его предки, поселившись на Terra Firma [12] , утратили свое готское прозвание и в знак благодарности Богу Иакова, сохранившему их во времена тяжелейших испытаний и защитившему от неслыханных опасностей, приняли имя ДИЗРАЭЛИ [13] , никогда не принадлежавшее ни прежде, ни в дальнейшем ни одной другой семье, дабы их род оставался навечно узнаваемым по этому имени».

Таким мифом о происхождении рода мог бы гордиться и английский аристократ. Сцена, в которой этот предок Бенджамина венчает себя именем Дизраэли, может служить еврейской версией коронования Генриха VII Томасом Стэнли или даже эпизода, в котором Наполеон берет императорскую корону из рук Папы и возлагает ее на собственную голову. Дизраэли использует этот миф, чтобы обосновать свой герб. Он пишет, что «башня кастильского замка в верхней части герба взята из одной из четвертей родового щита», и поместил ее туда еще в шестнадцатом веке один из его предков.

Для Дизраэли важна была цель, а то, что эта семейная история была вымыслом от начала до конца, не имело значения. На самом деле, как впоследствии выяснили биографы, не существует никаких свидетельств пребывания предков Дизраэли в Испании, да и в Венеции они никогда не жили. Удалось лишь проследить, что его семья обитала в городе Ченто на территории Папской области. Фамилию Дизраэли они тоже не носили. Только дед Бенджамина, переехав в Англию, обзавелся указывающим на знатное происхождение родовым именем «Д’Израэли». До той поры они назывались просто Израэли — весьма распространенное в арабских странах еврейское имя. Скорее всего, предки Дизраэли были родом из Ближнего Востока.

Вместе с тем, если на кастильский замок на гербе Дизраэли и не имел права, то выбранный им латинский девиз оказался вполне уместным: Forti nihil difficile — «нет трудностей для отважных». Желание Дизраэли сочинить себе родословную стало ярким проявлением свойственного ему отказа смириться с унижениями. Он сознавал, что гордость за свой род была одним из источников силы, которая позволяла английской знати столь уверенно управлять страной даже в эпоху стремительно развивающейся демократии. «Когда человек поднимает глаза и устремляет взгляд на гобелен с изображением своего предка, — пишет Дизраэли в одном из своих ранних романов, — он начинает понимать, что такое — гордиться своей кровью».

Приукрашивание своей родословной он не считал чем-то бесчестным — ведь для англичан это было обычным делом. Редкие родословные знатных семей викторианской эпохи можно было проследить до Тюдоров [14] , а в девятнадцатом веке многие лорды просто-напросто купили свои титулы, разбогатев на строительстве железных дорог и банковских операциях. Такие титулы украсили «впечатляющим ореолом», как выразился Дизраэли, «многих выходцев из нижнего сословия или людей сомнительного происхождения». Расхожая шутка из его романа «Сибилла» заключается в том, что молодой лорд Фиц-Варен, «аристократичнейший из всех живых», который «целиком и полностью уверовал в свою родословную», на самом деле сын Джона Уоррена, бывшего официанта, который поехал в Индию в качестве камердинера некоего господина и мошеннически выманил у местных жителей столько денег, что сумел купить себе титул.

Дизраэли мог насмехаться над весьма удобным провалом памяти, который позволял английскому обществу считать любого богача джентльменом. Однако при этом он отдавал себе отчет, что именно возможность преодолевать границы между классами позволила английской аристократии — в отличие от знати других стран Европы — функционировать как определенного рода меритократии. «Нельзя утверждать, что Англией управляет аристократия в общепринятом значении этого слова, — полагал Дизраэли. — На самом деле страна управляется в соответствии с принципами аристократии. Английская аристократия вбирает в себя все аристократии и принимает любого человека, независимо от происхождения и положения, если он согласен с главным принципом нашего общества: дерзать и стремиться к большему».