Чтение онлайн

— Здравствуйте, Авдей Никанорыч!

— Как она, жизнь-то, стригунки? — спросил Хохлов.

Егор был без фуражки, и длинные пряди волос то и дело спадали ему на широкий выпуклый лоб. Привычным кивком отбросив назад волосы, он сказал:

— Как всегда, Авдей Никанорыч!

— А не пора ли вам домой, уроки готовить?

— Успеем с уроками. Мы еще часочка два порубаем! — загалдели мальчишки, окружив мастера. Их было много — десятка три.

— Авдей Никанорыч, а правда, на реке Ухте уже добывается девонская нефть? — поборов смущение, обратился к мастеру белобрысый веснушчатый паренек, тонкий, как тростник. — А то у нас тут спор получился.

— Добывается! На Ухтинском промысле мне довелось поработать...

— Говорил же я вам. А еще не верили, — сдержанно, с упреком сказал Егор товарищам.

— Авдей Никанорыч, — снова смущаясь и розовея, подал голос все тот же белобрысый паренек, — а мы хотим... кончим весной семилетку — и на промысел. Вы нас возьмете к себе?

Старый мастер поднял с земли перекрученный, точно связанный в узел, обрубок корня — не то шиповника, не то осины, — повертел его в руках и задумчиво, со вздохом, сказал:

— Если бы не война, учиться бы вам, стригунки, да учиться!

Хохлов поглядел на Егора и добавил, ласково потрепав подростка по плечу:

— А тебе, Егор, спасибо... И всем вам, ребятня, рабочее наше спасибо за подмогу.

Авдей Никанорыч помолчал.

— А насчет буровой... Кончите школу, приходите. Разумею так: работа у нас всегда найдется, особливо для тех, кто ее не страшится.

Когда Хохлов отошел, Егор, ни на кого не глядя, стиснул в руках лопату и, чуть нагибаясь, изо всей силы вонзил ее в неподатливую, слежавшуюся веками землю.

В середине ноября выпал первый снег. А потом начались морозы — трескучие, январские. Но сегодня в полдень вдруг оттеплило, осел снег, и на потускневшей дороге появились темные пятна. И хотя весь день ни разу не показывалось солнце, во всем чувствовалось весеннее оживление, а от сизо-красных веток вербовника пахло мартом.

Маша сняла белые пуховые варежки и, нагнувшись, захватила в горсть тяжелого, вязкого снегу.

«Весна... настоящая весна, да и только! — улыбалась она, сжимая тонкими пальцами податливый комок. — А у меня голова немножко кружится. Это, наверно, оттого, что на воздухе давно не была».

Она возвращалась из рабочего поселка, куда ходила в общежитие к заболевшему бригадиру вышкомонтажников Устиненко за нарядами.

Дорога тянулась мимо горного склона, полукругом обступающего пустырь. Эта остроребрая гора с разросшимися у подножия дубками и голая у вершины чем-то напоминала крыло беркута. Она надежно защищала поселок от суровых, пронизывающих ветров, частенько гулявших зимой по Волге.

Маша смотрела по сторонам и вспоминала... Ведь это было совсем-совсем недавно, всего лишь в прошлом году. Она лазала по склону горы, держась рукой то за гибкие кустики бузины, то за белые камни, вросшие в землю, и рвала фиалки, желтую ветреницу, сиреневые колокольчики, трогавшие ее своей непритязательной простотой. Где-то рядом собирала первые весенние цветы Валентина Семенова, подруги часто перекликались, и Маше было весело и радостно.

Дома Маша поставила букет в голубую с белыми лилиями фарфоровую вазу; когда вечером пришел с работы уставший Павел, он сразу заметил в комнате цветы и весь просиял в улыбке...

Воспоминания о молодой любви, о первых месяцах замужества так захватили и взволновали Машу, что она даже не слышала, как кто-то ее окликнул. Это был Трошин.

— Мария Григорьевна!.. А я вас сначала и не узнал, — как-то растерянно и смущенно сказал бурильщик, подойдя к Маше. — Вас что-то не было видно. Вы, кажется... болели?

— Чуть ли не месяц пролежала. Сегодня первый день на работу вышла.

Незаметно для себя они пошли дальше уже рядом и некоторое время не знали, о чем говорить.

— А нынче такой день... совсем весенний! — вырвалось вдруг у Маши.

— В ночь, вероятно, метель начнется. Рано в этом году зима нагрянула.

— А почему метель?

— Дымок из труб понизу стелется. Быть непогоде.

— Вы так говорите, будто сотню лет живете, — сказала Маша, улыбаясь.

У Трошина дрогнули обветренные губы, и он засмеялся.

— Моему деду сто лет. Не верите?

— Нет, почему же?.. Да вы и сами сотню годков проживете.

— Меньше не собираюсь! — весело щуря глаза, спутник Маши закончил: — Меньше мне никак нельзя!

— Доживете до старости и будете рассказывать внукам сказки?

— А чем наше время не сказочное? Лет через пятьдесят вот об этих наших днях легенды сложат!

— Да, возможно, — задумчиво проговорила Маша.

Ей вдруг стало грустно и как-то не по себе... Она не замечала ни шустрых воробьев, скакавших по дороге итак близко подпускавших к себе, что можно было разглядеть на их серых взъерошенных грудках черные точки, ни пятнистого теленка с курчавой шерсткой на лбу, бегавшего по огородам, ни белой полосы за Волгой, медленно поднимавшейся от горизонта вверх по небу.

Трошин тоже замолчал, и Маша была благодарна ему за это.

Вышли на широкую, просторную улицу. Маше показалось, что никогда раньше она не видела в Отрадном столько детей.

Они играли в снежки, катались на лыжах, возили друг друга на салазках, и на улице было шумно и весело.

Возле колодца, невдалеке от конторы, Маше и Трошину встретилась молодая женщина с полными ведрами воды на коромысле. Впереди женщины шла маленькая девочка. Прижимая к животу старую глиняную крынку с отколотым краем, в которой плескалась вода, девчурка смотрела на мир ясными, радостными глазами.

Маша сошла с дороги и встала.

— Посмотрите, какая она хорошенькая, — сказала Маша бурильщику.

Увидев пробегавшую мимо черную лохматую собаку, девочка закивала ей головой. Старая крынка выскользнула из рук, ударилась о землю и разлетелась на мелкие черепки.

Голубые ясные глаза, только что радостно и доверчиво смотревшие на мир, вдруг затуманились, наполнились слезами. Обильные и прозрачные, они в два ручья потекли по розовым пухлым щекам, и казалось, что ничем нельзя будет утешить девочку в этом ее детском горе.

— Ну перестань, моя ласковая, ну перестань! — уговаривала женщина дочь, гладя ее по голове. — Дедушку Ивана попросим, он тебе — ух какие! — ведерки сделает. Такие ма-ахонькие-махонькие!

Глядя на Машу добрыми, грустными глазами, женщина терпеливо продолжала:

— Ну перестань, перестань, ласковая! Посуда, доченька, к счастью, говорят, бьется. Может, от папки весточку вскорости получим.

Пошарив в кармане своей короткой шубки, Маша вынула граненый цветной карандаш.

— Хочешь, подарю? — сказала она, наклоняясь к девочке.