Чтение онлайн

– А говорила, что не понимаешь метафор, - слабо улыбнулся он.

Ответная улыбка Греттель была бледной, едва заметной.

– Не понимаю, братец. Но я учусь.

Чтоб не сказать ничего лишнего, он вновь бросил взгляд на хронометр:

– Полдень.

– Я не вижу его. А ты?

– Нет. На поле Бруттино нет. И даже на подходах. Из этого оврага мы увидим его, даже если он попытается зайти со стороны.

– Он мог послать кого-то из своих подручных за пробирками.

– Нет, - убежденно сказал Ганзель, - Только не он. Бруттино слишком жаден и недоверчив. Я не удивлюсь, если его компаньоны даже не подозревают об америциевом ключе. Именно поэтому он говорил с тобой наедине. И поэтому сам отправился на Мираклово поле, чтоб посадить пробирки в землю. Нет, он никого не пошлет. Будь уверена, сейчас он не находит места от беспокойства.

– Тогда почему его нет?

– Не представляю. Возможно, какие-то задержки в пути. Будем ждать. Кстати… - Ганзель надеялся, что его голос звучит достаточно непринужденно, - Что мы будем делать дальше? Я имею в виду отдаленную перспективу. Я превращу Бруттино в кучу свежих углей, но это не решит проблемы ключа. Нам придется придумать, что делать с ним дальше. Папаша Арло – не слишком надежный хранитель.

Греттель тоже сорвала травинку, но не выбросила ее, а стала задумчиво наблюдать, как льется из нее синий сок.

– Понимаю, к чему ты ведешь. Не захочу ли я, когда америциевый ключ окажется у нас, завладеть им?

Ганзель поморщился. Греттель никогда не стесняла себя лишними маневрами, как и тактом. Била точно в цель. Шла по кратчайшему пути.

– Ну, вроде того. Я подумал…

– Конечно. Я ведь геноведьма. И перспектива заполучить огромный склад генозелий, даже самых смертоносных на свете, должна парализовать мою волю. Это ведь настоящее сокровище, верно? Какая геноведьма откажется захватить его?..

– Какая? – спросил он.

Греттель разорвала стебель на две части и бросила под ноги.

– Не такая, как я. Возможно, я провела в Вальтербурге больше времени, чем требовалось. Я не буду претендовать на америциевый ключ, братец. Но и папаше Арло его не отдам. Когда все кончится, я выкину его в самое глубокое и ядовитое болото Гунналанда. И убежусь, что он оказался на самом дне.

Ганзель потянулся и взъерошил ей волосы. Сырые и совершенно белые, они походили на липкий густой пух.

– Неужели тебе надоел Вальтербург, сестрица?

– Возможно, - сказала она, помедлив, - Возможно, мои исследования здесь и в самом деле затянулись. К тому же, я не привыкла находиться столько времени на одном месте. Что ты скажешь, если мы заколотим дом и отправимся куда-нибудь?

– Куда?

– Не знаю, - искренне ответила она, - Куда-нибудь, как в старые добрые времена. В Руританию. В Офир. Или дальше.

– Снова спать под открытым небом? Питаться черт знает чем? Перебиваться случайными контрактами?

– Мне казалось, тебе этого не хватает.

– Возможно, - сказал он, стараясь оставаться серьезным, - Но не исключено, что мне понадобится твоя помощь. Мои старые кости не выдержат долгого пути.

– Я что-нибудь придумаю, братец.

Он уже собирался отпустить какую-нибудь шутку, когда лицо Греттель внезапно окаменело. С него словно сдуло слабый румянец, обратив снова в мертвый холодный мрамор.

– Что такое? – встрепенулся он.

Его встретил взгляд пустых, как потухшие лампы накаливания, взгляд.

– Бруттино!

Он бросился к мушкету, проклиная все на свете и сдергивая со ствола тряпки. Торопливо повел стволом, отыскивая знакомую метку в земле, одновременно стараясь замедлить участившийся пульс, мягко и нежно коснулся бронзового спускового крючка… И ничего не заметил. Поле было пусто. Ганзель повернулся к Греттель, ничего не понимая.

– Его все еще нет. Хотя уже четверть первого. Наверно, заблудился или…

– Нет, ты не понял. Бруттино. Помнишь, что ты сказал о нем?

– Э-э-э…

– Ты сказал, он жаден и недоверчив, - Греттель даже воспроизвела его интонацию, как механический фонограф.

– Да, кажется, так я и сказал. А что?

– Жаден. Жадность. Жадность – мать жестокости. Ты понял?

Он уставился на нее, ожидая какой-то подсказки, намека, объяснения.

– Ни единого слова, сестрица.

– «Жадность – мать жестокости». Это он сказал нам вчера, в трактире.

– Да, я помню. И что?

– То же самое я когда-то сказала ему. Точнее, не ему, но он при этом присутствовал. И хорошо запомнил.

Ганзель хотел было поинтересоваться, что это за белиберда, но вдруг сам обмер.

– Театр Варравы, - враз окаменевшими губами пробормотал он, - Ты сказала это Варраве. Когда он хвастался своим новым приобретением.

Ганзель вспомнил кабинет Варравы и закованного в цепи Бруттино. Мертвенный блеклый взгляд его янтарных глаз.

«Благодарю вас обоих за столь ценный дар».

Бруттино слышал все это. Он знал, кто продал его Варраве в обмен на америциевый ключ. Ганзель ощутил, как враз похолодело в груди, точно кто-то закачал в легкие вместо воздуха чистый фреон. Это означало, что…

– Ганзель! Куда ты?

Забыв про мушкет, он перескочил через бруствер и побежал к площадке взрыхленной земли с холмиком. При каждом шаге отдавалось болью в правом бедре, а сердце колыхалось, будто расшаталось за долгие годы в своих креплениях и в любой момент могло ухнуть куда-то в желудок. Но Ганзель не остановился, пока не добежал. И принялся горстями раскидывать холодную рыхлую землю. Он копал судорожно, срывая ногти и не замечая этого. Может даже, слишком поспешно. Ганзель представил себе, что будет, если под пальцами вдруг хрустнет тонкое стекло, и прямо ему в ладони хлынет смертоносное генозелье…

– Стой, - оказывается, Греттель все это время была возле него. Она протянула бледные руки и стала ворошить землю, пока что-то не нащупала, - Есть.

В ее пальцах были пробирки. Пустые пробирки. Пять пустых пробирок.

Впрочем, пятая не была пуста. В ней, аккуратно свернутая, лежала бумажная полоска, напоминая заспиртованного плоского червя в колбе. Греттель ловко выхватила ее тонкими пальцами и развернула.

Послание оказалось коротким, а буквы – неровными и неуклюжими, точно их выводила неумелая рука. Или недостаточно подвижная, с деревянными суставами.