Чтение онлайн

– Я не отдал вам их... на хранение?.. скажите!

Роза и Бланш, испуганные бледностью и выражением отчаяния на его лице, вместо ответа только вскрикнули.

– Боже!.. Боже!.. что с тобой?
– прошептала Роза.

– У вас они или нет?.. Да или нет?
– загремел, окончательно потеряв голову, солдат.
– Если нет, так мне остается только запустить себе в грудь первый попавшийся нож!

– Ты был всегда такой добрый... Прости нас, если мы в чем виноваты!..

– Ты ведь любишь нас... ты не захочешь причинить нам зло!

И сироты залились слезами, протягивая к Дагоберу умоляющие руки. А тот, ничего не видя перед собой, устремил на них безумный взор. Затем, когда это состояние, сходное с головокружением, рассеялось, он сложил руки, рухнул всем телом на колени около их кровати и прижался к ней лбом. Сквозь раздирающие душу рыдания, потрясавшие этого железного человека, можно было разобрать только отрывистые слова:

– Простите меня... простите... я знаю... Какое несчастье... о! какое несчастье... простите... простите...

При этом взрыве горести, причин которой они не понимали, но которая раздирала им сердце, Роза и Бланш обвили своими руками седую голову Дагобера и повторяли, заливаясь слезами:

– Взгляни на нас!.. Что с тобой?.. Кто тебя огорчил?.. Это ведь не мы?.. Скажи нам!..

В это время на лестнице послышался шум шагов.

Вслед за этим раздался свирепый лай Угрюма, остававшегося за дверью. Чем ближе слышались шаги, тем отчаяннее лаяла собака, сопровождая, очевидно, лай и другими проявлениями неприязни, потому что тотчас же послышался гневный голос трактирщика:

– Эй, вы там... уберите свою собаку или велите ей замолчать... Здесь господин бургомистр... он желает подняться к вам...

– Дагобер, слышишь?.. бургомистр!
– сказала Роза.

– Слышишь, идут... поднимаются!..
– прибавила Бланш.

Слово "бургомистр" напомнило Дагоберу все, что произошло, и ему представилась полная картина его бедствий. Лошадь убита, пропали деньги, документы... все, а между тем даже день промедления уничтожал последнюю надежду сестер и делал бесполезным долгое и тяжелое путешествие.

Люди сильные и мужественные - а Дагобер принадлежал к их числу предпочитают настоящую опасность, положение, хотя и тяжелое, но где все ясно, неопределенным и мучительным предчувствиям, томительной неизвестности.

Солдат был здравомыслящим человеком и хорошо понимал, что все зависит теперь только от правосудия бургомистра и что все усилия следует направить на то, чтобы склонить его на свою сторону. И потому, отерев глаза постельным бельем, он встал и спокойным решительным тоном сказал девушкам:

– Не бойтесь, дети... Нужно, чтобы он стал нашим спасителем.

– Уберете ли вы, наконец, вашего пса?!
– закричал хозяин снова, так как Угрюм все еще преграждал ему путь.
– Что он у вас, бешеный, что ли? Привяжите его!.. Кажется, и без того вы натворили у нас довольно бед! Говорю вам, господин бургомистр желает вас допросить... Он уже выслушал Морока, теперь ваша очередь.

Чувствуя, что участь сирот зависела от его беседы с деревенским судьей, Дагобер постарался придать себе вид, внушающий доверие. Он пригладил волосы и усы, застегнул на все пуговицы куртку и почистил ее.

С замирающим сердцем он взялся за ручку двери и, обратясь к девушкам, перепуганным всем, что случилось, сказал:

– Заберитесь, девочки, поглубже в кровать... прикройтесь хорошенько... Если будет нужно впустить кого-нибудь сюда, то я не допущу никого, кроме бургомистра.

Затем, отворив дверь, солдат вышел на площадку с криком:

– Прочь, Угрюм!.. Сюда!.. Смирно!..

Собака повиновалась весьма неохотно. Дагобер должен был повторить приказание дважды, чтобы она отказалась от зловредных намерений в отношении трактирщика, который с фонарем в одной руке и колпаком в другой почтительно шел впереди бургомистра, важная физиономия которого тонула в сумерках лестницы. Сзади, несколькими ступенями ниже, видны были озаренные светом фонаря любопытные лица нескольких служителей гостиницы. Загнав Угрюма в комнату девушек, Дагобер закрыл дверь и остался на площадке лестницы, где могло поместиться несколько человек и где стояла в углу деревянная скамья со спинкой.

Бургомистр, поднявшись на последнюю ступеньку, казалось, был удивлен тем, что Дагобер закрыл дверь комнаты, как бы намереваясь запретить ему вход в нее.

– Зачем вы закрываете дверь?
– спросил он грубо.

– Во-первых, потому, что девушки, порученные моим заботам, лежат в постели, а во-вторых, этот допрос может их встревожить, - отвечал солдат.
– Садитесь на скамейку, господин бургомистр, и расспрашивайте меня здесь... Я думаю, ведь вам все равно, где это делать.

– А по какому праву вы указываете место, где вас допрашивать?
– спросил судья недовольным тоном.

– О, я не указываю ничего, господин бургомистр!
– поторопился сказать солдат, боясь дурно настроить судью.
– Только девочки уже в постели, и без того напуганные... Вы докажете доброту своего сердца, если допросите меня здесь...

– Гм, гм! Здесь!
– проворчал судья в сердцах.
– Стоило будить меня среди ночи... Нечего сказать, приятное дельце!.. Ну, ладно, я допрошу вас здесь...
– Затем, обратившись к хозяину, он прибавил: - Поставьте фонарь на скамейку и можете идти.

Хозяин повиновался довольно неохотно: ему не меньше, чем слугам, хотелось присутствовать при допросе.

Ветеран остался с судьей наедине.

13. СУД

Достойнейший бургомистр Мокерна, укутанный в плащ и с суконной фуражкой на голове, грузно опустился на скамью. Это был толстяк лет шестидесяти с надутой и хмурой физиономией. Красными толстыми кулаками он поминутно потирал опухшие от сна и покрасневшие от внезапного пробуждения глаза.

Дагобер с непокрытой головой стоял перед ним в самой почтительной позе, стараясь прочитать на сердитой физиономии судьи, удастся ли ему возбудить в нем сострадание к своей участи, т.е. к судьбе сирот. В критическую минуту солдат старался призвать к себе на помощь все свое хладнокровие, всю силу рассудка и красноречия, всю решимость... Человек, больше двадцати раз с пренебрежением смотревший в лицо смерти, не опускавший глаз, так как был спокоен и уверен в себе, перед орлиным взором императора, его идола, героя и кумира... он дрожал теперь и смущался перед деревенским бургомистром с сердитым и недоброжелательным лицом.

Точно так же, за несколько часов до этого, он бесстрастно и покорно вынужден был переносить оскорбления Морока, чтобы не лишиться возможности исполнить возложенную на него умирающей матерью священную миссию; этим он показал, какой степени геройской самоотверженности может достигнуть честная и простая душа.

– Ну, что можете вы представить в свое оправдание?.. Поторапливайтесь...
– грубо и нетерпеливо задал вопрос судья, зевая.

– Мне оправдываться нечего, господин бургомистр, я должен жаловаться! твердым тоном отвечал Дагобер.