Чтение онлайн

Что с подношением — спрашивали люди.

— Славны в веках Невидимые Родители и мудрость их. — Турухан разжал правый кулак. Самородка не было, только навсегда остался отпечаток от него на ладони. — Приняли Родители подношение и наказ, как дальше жить, дали…

В собачьем приюте

Кобель и сука стояли друг против друга почти нос к носу. Если не приглядываться, казалось, что происходит обычный ритуал собачьего знакомства и обнюхивания. Однако, уши собак временами прижимались к головам, звери, тихонько рыча, приподнимали верхнюю губу и демонстрировали друг другу могучие клыки. Рык был совсем недружественный. Внимательный наблюдатель мог бы без труда проникнуть в смысл собачьей пантомимы. Да кому надо разглядывать бездомных животных! А роли в представлении были ясно обозначены и без слов. Сука вела себя сдержанно, но агрессивно. Кобель иногда виновато пытался вильнуть перед ней хвостом, голос у него был скорее просительный, чем грозный.

Дивились работники приюта на странную парочку: такие здоровые, ухоженные псины. И вот, бездомные. Кто ж таких на улицу прогнать решился? И в приюте почему не в вольерах содержатся?

— Любимая! Дни и ночи я летел к тебе на крыльях своего чувства! Ты меня ждала?

— Больно надо! Тут женихов хватает. Сокол ясноглазый с собачьей мордой.

— Но наш союз скреплён Духом Земли!

— Он мне не хозяин.

— Это, как?

— Так, мой хозяин — Лёха Базука…и ещё чуть-чуть Колян.

— Кто такие?

— Не твоего собачьего ума дело! Чеши откуда пришёл!

— А дети?

— Ты — гитлеровская собака, не может у нас общих детей быть!

— Но ведь были, Были!

— Дурак! И фашист! Я, когда под землю спустилась, уже неспособна была к овуляции. Физиология! Знаешь, Борман, такие слова? Ты человеком был, грамотным, должен знать! Хотя, ты и в человеческом обличьи был цепной собакой бешеной при Хозяине. А щенков я ещё на земле зачать успела. Не простила бы себе во век, что вынашивала фашистских отродий! Дети, конечно, за отцов не в ответе, а мне каково было бы?

— Ты откуда про фашизм знаешь?

— При людях состояла. Базука. Хоть и уркаган, историей интересуется. Ничто человеческое ему не чуждо. Смотрел по телику серию фильмов про Великую Отечественную войну. Я тоже из подвала поднималась взглянуть. Любопытно было, хотя и человеческие дела меня не касаются. Я так думала, что не касаются. А прислушалась — имечко знакомое да редкое — Борман. Прикинула что к чему — попала в лапы к негодяю бедная девушка! Видите ли, красив, как чёрт, и светится в темноте!. Дура я дура!

— Так лет-то сколько прошло. Я уже, может быть, другим стал.

— Из фильмов ясно поняла: срок давности на преступления нацистов не распространяется! Кстати, если уж припёрся, позволь полюбопытствовать: говорили, что ты в Латинскую Америку драпанул с денежками Третьего рейха.

— Хотел! Мост Советская Армия перекрыла, какой — неважно: ты в Европе, точно, не была, хоть и больно грамотная. Пришлось ампулу с цианистым калием разгрызть. Лёгкого конца хотел! Не получилось. А человечье тело моё союзники обнаружили: горьким миндалём ещё разит. Вычеркнули из списка живых. Которые поглупее, легенду про Америку сочинили: денежки-то тю-тю!

— Всё! Любопытство моё и интерес к тебе на этом заканчиваются. Приятной собачьей жизни, рейхсминистр! Может, найдётся добрый человек, да пришибёт тебя, как бешеную собаку.

Вот так беззвучно побеседовали Собака и Борман.

Сука гордо удалилась.

«Яду мне, яду! Цианида опять хочу! — Борман, поджав хвост, потрусил восвояси.

Лилия

Машина с Лилией и бугаём вдруг запрыгала по неровной булыжной мостовой.

«Что за дела? Только в двух местах Чумска знаю по небольшому участку булыжника: для экзотики и туристов оставили».

Женщина обнаружила, что мрак, наполнявший салон, куда-то исчез. За окном неспешно сменяли одно за другим какие-то старые здания. Карета свернула на более широкую и опрятную улицу с нарядными домами. «Миллионная» прочла Чистозерская табличку на угловом здании.

«Круто! Ты попал на ТиВи», — Миллионной называлась главная улица Чумска до революции: строится на ней было по карману лишь толстосумам-купцам и преуспевающим золотопромышленникам.

«Кстати, какой марки авто было? Не обратила внимания! Теперь и не узнаю: сижу в крытом экипаже, запряжённом тройкой отменных шустрых лошадок».

Карета подкатила к парадному помпезного трёхэтажного здания. Все излишества архитектуры собраны здесь были до кучи. Про росписи, колонны, барельефы и скульптуры говорить излишне: скажем, только, что и Атланты, которые «держат небо на каменных руках», в оформлении фасада принимали активное участие.

«Какой-то Сибирский Сарданапал или Навухудоносор здесь проживать должен. Нормальный человек для себя такое жилище не построит! Как я раньше его не замечала? Много раз дореволюционный Чумск посещала. А так ничего, впечатляет. Стало быть, не я одна в этом городишке по Времени гулять умею!»

Ливрейный малый, кланяясь, отворил дверцу экипажа. Сдавая задним ходом, продолжал кланяться, покуда не добрался до входной дери, кою открыл широким артистическим движением. И замер со склонённой головой: важные господа приехали!

— Извольте обождать, барышня — сказал стриженый бугай. О-па: он уже в сюртуке старинного покроя и лохматый. Кого-то напоминает смутно, может, ар­тиста из какого-нибудь сериала? А голосок тот же. Почтительный.

— Что за хренота? — плюнув на приличия поинтересовалась Лилия.

— Я же говорил: важные люди хотят побеседовать. С взаимной пользой. Так что, повторяю, извольте обождать. Я доложу…

— Валяй, братишка!

— Простите, это совсем недолго.

— И не больно?

— А?

— Повторяешься, уже акал сегодня. Репертуарчик надо разнообразить. Чеши, докладывай. Цыгель, цыгель! Ай-лю-лю. Облико морале. Левой, левой — ать-два, ать-два.

Очумелый от такой тирады порученец (или кто он там ещё) к полному удовольствию Лилии покрылся густым румянцем, на лбу выступили капельки пота. Потупив взор, парень ринулся в апартаменты.

«При важном боссе состоит, а выдержки никакой» — удовлетворённо отметила девушка. — Привык, что все перед его начальником на задних лапках бегают, стало быть и при нём себя ведут скромненько. А мы люди простые. Из социальных низов:

‑ Налей, подруженька, я девица гулящая!

Больную душеньку я водкой охлажу!

Налей подруженька, ведь жизнь, она пропащая:

А выпью, так всю правду расскажу!

— Ха-ха-ха-ха-ха. Умора! Ой держите меня, бабоньки, со смеху дурно!