Чтение онлайн

Уже лежа в постели, Эрик еще раз прокрутил в голове события этого вечера. Кажется, он ничего не забыл, ничего не упустил, использовал все свои заготовки, воспроизвел все немые тирады, которые бесчисленное множество раз произносил про себя, глядя во внимательные золотистые глаза Лолы, ловя себя на том, что ни капли не удивился бы, если бы она ему вдруг ответила. Ах да, дедушка, он забыл про дедушку, который умер еще до его рождения. Они нечасто о нем вспоминали, в основном перед Днем Всех Святых, когда ходили на кладбище и в церковь, но Эрик не посещал воскресную школу и плохо разбирался в происходящем. Он усердно копировал взрослых, крестился, стараясь не перепутать руку, и терпеливо ждал, когда все это кончится и они пойдут домой. Дедушку звали Орельен — так же, как одного мальчика, с которым он учился в начальной школе; он очень нравился матери и бабуле, потому что они считали, да и не только они, вся школа об этом болтала, что он как две капли воды похож на принца Уэльского. Он высчитал, что дедушка с мальчиковым именем умер в пятьдесят девять лет, совсем молодым, как утверждала бабуля; еще она говорила, что он очень тяжело болел и страшно мучился, особенно в последние недели, — голос у нее при этом садился, словно провалился куда-то в горло, и она замолкала. Где бы разузнать, можно ли перевозить мертвых, похороненных довольно-таки давно, и сколько это может стоить?

Конечно, еще оставалась Николь — Красная Тетка. Он предпочитал не упоминать о ней при Поле, но знал, что уж она своего не упустит, не откажет себе в удовольствии пройтись на их счет; он ясно представил себе, как, отпуская очередное ехидное замечание, она дергает подбородком — точь-в-точь курица перед поилкой с водой: мало тебе, братец, двух нахлебников, давай еще третью посади себе на шею, пусть всем кагалом сюда прутся со своего севера. Бабушка никому не собиралась садиться на шею; проработав всю жизнь на фабрике, она получала пенсию и еще ухитрялась откладывать из нее, чтобы купить что-нибудь ему, Эрику. Но Красной Тетке ничего не объяснишь, это бесполезно, у нее злоба прямо в крови. Эрик все никак не мог заснуть, его душила обида на несправедливые слова, а перед глазами все время вставали лишенные выражения лица дядек, повернутые в бабушкину сторону, — это было в те три или четыре ее приезда, когда они обедали вместе; старики сосредоточенно жевали, а сами не отрываясь смотрели на бабушку, как будто перед ними сидела не обыкновенная пожилая женщина, а какая-нибудь колдунья из детской сказки.

На свою вторую встречу в Невере Анетта с Полем привезли фотографии — как и договаривались еще в прошлый раз, в ноябре. Кто из них первым это предложил, они уже не помнили, но идея понравилась обоим. Фотографии должны помочь им понять друг друга, рассказать о той жизни, которую они прожили до дня знакомства. Ведь, затевая всю эту историю, они втягивали в нее и других людей, своих близких: она — сына и мать, он — сестру и дядьев. Поэтому было неплохо посмотреть на них еще до знакомства. Но позже Анетта пожалела, что согласилась. Она не знала, какие снимки выбрать. Попросить у матери свою детскую карточку, ту, на которой она стоит рядом с родителями, чтобы Поль увидел их молодыми? Чтобы оценил, какие они симпатичные?

Мать, конечно, не задаст ни одного вопроса, но наверняка что-нибудь заподозрит, а Анетта не хотела ничего ей рассказывать до второй встречи с Полем. Пусть пока побудет в неведении. Зачем ей лишние волнения? Зачем раньше времени заставлять ее переживать из-за возможной разлуки, зачем ее огорчать? Разумеется, мать не выскажет ни одного возражения; ради любви к Эрику она молча примет необходимость оторвать его от себя.

Дома Анетта тщательно просмотрела два альбома с фотографиями. Открыла первый — он начинался с ее школьной фотографии, в четырнадцать лет, они тогда всем классом ездили на экскурсию в Париж, — и пролистала его до конца. Она мало фотографировалась, и все ее снимки умещались в одном альбоме. Второй целиком посвящался Эрику. Почти весь декабрь поздно вечером она снова и снова перебирала фотографии, вынимала их из альбома, откладывала в сторону и снова возвращала на место. Даже вытащить альбом из ящика тумбочки, на которой стоял телевизор, и то было непросто. Заставить себя пересматривать снимки днем, в тусклом декабрьском свете, она не могла. Ждала вечера, когда Эрик заснет крепким сном, убавляла громкость телевизора и шла на кухню, под уютную круглую лампу, висевшую под потолком.

В отдельном большом конверте у нее хранились особые фотографии, которые никому не стыдно было показывать, — Эрик, когда был поменьше, любил их разглядывать. Она вытащила их из альбома после того, как Дидье во второй раз лег в наркологическую клинику на лечение, а вскоре получил свой первый срок и провел пять месяцев в тюрьме. Социальная работница, которая их навещала, говорила, что с четырехлетним мальчиком обязательно надо говорить об отце, показывать ему фотографии; тогда он не успеет его забыть и будет ждать его возвращения. Отцу тоже надо показывать фотографии ребенка, ведь в этом возрасте они так быстро меняются. И пусть Эрик нарисует для папы несколько картинок — папе будет приятно получить их и повесить на стенку в доме, где он лечится от своей болезни.

Сейчас, встряхивая конверт, Анетта явственно ощутила исходящий от него запах лжи — железисто-кислый привкус всех этих лет, и в горле встал ком. Надо их выбросить. Если… если они уедут. Да, если они и правда уедут, она их выбросит. Вместе с рисунками? Рисунками, которые они так никуда и не отправили и которые так и остались лежать в том же конверте, рисунки с высокими тонкими человечками, воздушными шариками, домиком и портретом мужчины в очках и с ярко-желтыми волосами. Может быть, Эрику когда-нибудь захочется на них посмотреть? Как же быть? На что решиться? Сидя в беловатом круге света, отбрасываемого лампой, Анетта сплетала и расплетала руки, в который уже раз перебирала фотографии и рисунки, потом наконец встала, убрала оба альбома в ящик, сунув конверт в самый низ, и долго лежала в постели без сна; стоило ей чуть задремать, как перед глазами вставали какие-то чужие, незнакомые лица.

2 января позвонил Поль, и они договорились о новой встрече в Невере. К этому времени она уже знала, что сделает. Возьмет несколько небольших фотографий Эрика, которые и так всегда носила с собой, — старшая группа детсада, начальная школа, — шесть убранных в пластик снимков в коричневом бумажнике, доставшемся ей от отца. По ним было видно, как рос Эрик — аккуратно причесанный, тепло одетый, с пухлыми детскими щечками, украшенными робкими ямочками. Эти карточки помогут ей рассказать об Эрике, потому что в ноябре они о нем почти не говорили, как будто не хотели думать о том, что ребенок, который и был настоящей, хотя и тщательно скрываемой ими от самих себя причиной встречи, вдруг станет препятствием для ее продолжения, проблемой и камнем преткновения.

В тот день 2 января она опять достала альбомы и отобрала: фото возле их дома, где она стояла с матерью и отцом рядом с машиной, на которой они собирались ехать к побережью на пикник; это было в 1985 году, в конце апреля или начале мая, в соседнем дворе вовсю цвела сирень, и они уезжали, прихватив с собой складные стулья, зеленый пляжный зонтик и пачку кроссвордов. На второй отобранной ею фотографии было море. Поль сказал, что видел море всего раз в жизни, во время школьной поездки. Может, они наведаются к морю вдвоем, когда он приедет в Байоль, он же должен будет приехать, хотя бы раз, чтобы помочь перевозить вещи. Если. Анетте на фото было семнадцать — в кадре они были с матерью, а снимал отец. Он все возился с аппаратом и повторял, чтобы они не обращали на него внимания, а мама смеялась и грозила ему карандашом: что это он там затевает у них за спиной; вскоре отец окликнул их, и они одновременно обернулись, застигнутые врасплох. Такими он их и запечатлел: одинаковые улыбки, одинаково зачесанные назад волосы, завязанные на шее тесемки купальников и белые коленки на пляжном песке, а сзади — огромное, безграничное море, играющее тысячей бликов, за прошедшие годы успевших выцвести и побледнеть. Поль долго вертел фотографии в своих больших руках, а потом сказал, что они с матерью очень похожи, а мальчик, кажется, пошел в деда — тот же лоб, те же глаза.

Поль привез свое фото с первого причастия: невозмутимый вид, белый препоясанный балахон, из-под которого выглядывали его уже тогда крупные руки и крепкие ноги в сверкающих лакированных ботинках; еще и сегодня, тридцать пять лет спустя, он помнил, сколько мучений они ему доставили, потому что нещадно жали. Анетта улыбнулась, он тоже. Теперь они разглядывали другое фото: тощий двадцатилетний парень горделиво облокотился о бок новенького трактора; чтобы уговорить дядек на его покупку, ему не одну неделю пришлось вести бурные переговоры на грани ссоры.

Голый по пояс, с темной кудрявой шевелюрой, почти закрывающей лицо, он казался единым целым со сверкающей красной машиной — свидетельством его первой победы, знаменовавшей начало долгого периода, на протяжении которого он постепенно брал власть в свои руки. Все это он объяснил тогда Анетте, другими словами, но суть она поняла, тем более что под конец он выложил на стол кафе третью, и последнюю, фотографию.

На ней была снята Николь в день получения водительских прав. С круглым лицом, перерезанным хищной улыбкой, она торжествующе потрясала клочком розовой бумаги; на нее смотрели дядьки в приплюснутых кепках и высоких сапогах; стоя по бокам от входа в коровник, почти сливаясь с серым зернистым, даже на вид шершавым камнем стены, словно только что шагнули в мир прямо из нее, они были похожи на двух несгибаемых часовых, готовых нести свою бдительную вахту до скончания веков.