Чтение онлайн

Это я уже спросила, когда процессия, возглавляемая Людмилой Михайловной, скрылась в светлой мути коридора. Зинаида опять хлопнула ресницами и вздохнула, соглашаясь.

– Она такая страшная?

– Людмила Михайловна? Нет… так-то она добрая… жалеет всех. Только порядку требует, - Зинаида руку высвободила. – А вы и вправду из столицы?

– Зима, - представилась я и руку протянула, которую Зинаида пожала осторожненько так, с явною опаской. – Из столицы… приехала вот… жениха оздоровить.

– Это того? В костюмчике?

– Его.

Я уже усвоила, что чужие женихи вызывают в женщинах приступы дичайшего к оным женихам интереса.

– Сильно больной? Так-то ничего, - Зинаида даже обернулась, хотя в коридоре давно уж никого не было. – Солидный. И сразу видно, что при деньгах.

Она даже вздохнула, так, всем телом. Тела было много, особенно в верхней части, которая давила на халат.

– А что больной, так ничего… Милочка его скоренько поправит. Ну или нет.

Я потянула её прочь от кабинета.

И она пошла.

Тут же достала из кармана булочку, на которой чудом уцелела посыпка пудрой и, разломивши пополам, протянула мне.

– Будете?

– Буду, - я взяла. Не столько потому, что есть хотелось, совершенно нет, но откажусь и Зинаида обидится. А мне с нею поговорить надо бы. По-свойски. – Спасибо. Вкусная…

– А то. У нас тут хорошие булочки пекут. Вот, как из госпиталя выйдете, так сразу и прямо идите. И там столовая. Так-то в ней не особо. Каши у них вечно то пригорят, то не доварятся. С пшенкою так вообще ужас ужасный. Её мало кто умеет готовить по-правильному. Берут и сыплют в молоко. А надо ж иначей! Сперва заливаешь пшенку на пару часиков водой холодной. Промываешь, перебираешь… - Зиночка – называть её Зинаидой язык не поворачивался – окончательно убедилась, что я своя и на поедание булочки ругаться не стану. Наоборот, присоединюсь к этому малому нарушению порядка. – После сливаешь ту воду с мутью и наливаешь новую. Ставишь на маленький огонек…

Я кивала.

Мы шли.

Коридор казался бесконечным, как и Зиночкин рассказ о правильной пшенке. Вот… Бекшеев слушал бы со всем вниманием, а я с трудом зевок сдерживала.

– А что за вода? – спросила я, когда Зиночка ненадолго замолчала. Молчание её было вызвано остатками булочки, которую Зиночка запихнула в рот.

Кстати, булочка и вправду вкусная. Мягкая, воздушная и сладкая.

– Вода?

– Ты сказала «змеиную воду ищут»…

– А… - Зиночкины глаза забегали. – Это так… глупости…

– От которых умирают?

– Ну… может… может так… сердце там… или еще чего…

– Зинаида… - я умела улыбаться дружелюбно. Вот честное слово, умела. Но Зинаида отчего-то вздрогнула и застыла. – Давай ты мне расскажешь.

– П-про воду?

– Про воду… про все-то… пойдем… куда-нибудь.

– В сестринскую?

– Можно и туда, - мне было, честно говоря, все равно. – Ты чего трясешься-то? Ты же сама ничего дурного не делала. Ты вон, просто работаешь… что-то где-то слышала… так?

Кивок.

И Зиночкины кудряшки выбиваются из-под шапочки.

– А… вы и вправду из полиции? – шепотом интересуется она и глаза таращит. Глаза у Зиночки и без того большие, круглые. И красит она их щедро, и ресницы светлые намазала тушью так, что те отяжелели. А тушь слегка осыпалась на Зиночкины щечки.

Но это мило.

Она сама миленькая и пухленькая.

– Значит, Захарка добился своего? Ох, упертый-то… упертый… крепко он Гелечку любил… такая беда! Такое горе! – страх Зиночки быстро сменился жадным желанием первой… рассказать?

Узнать?

Все-то сразу?

– Гелечка – это Ангелина? Которая Каблукова, но Синюшкина?

– Она, - выдохнула Зиночка и, оглядевшись, сама подхватила меня за руку. – Идем. В сестринской нормально не поговоришь. Там вечно Светка трется. Сидит, типа занятая самая… будто другие не занятые. Рожу постную состроит. А сама слушает. И потом ходит к Милочке жаловаться. Как она её только терпит-то?

Кто и кого терпит я уточнять не стала.

– А вот внизу, там тихо…

Дверь обнаружилась в каком-то закутке коридора. А за дверью – лестница. Надеюсь, Бекшеева вниз не потащат, потому что в этой вот лестнице ступени были высокими и крутыми.

– Но хоть теперь-то, глядишь, и приспокоится, а то просто спасу нет никакого! Всех уже замучил, неугомонный. Уж год вон прошел почти. Нет, Гелечка-то хорошею была, хоть и строгой. Бывало глянет так, что прям душа в пятки проваливается.

Пахло здесь камнем и сыростью. И еще – чистящими средствами.

И спускались мы не долго, оказавшись в очередном коридоре. Зиночка толкнула дверь и посторонилась, меня пропуская.

– Туточки у нас белье собирают. И так, хранят всякое, - сказала она громким шепотом. – Сюда так-то никто не сунется. А взаправду Гелечку убили?

– Пока сложно сказать.

– Захарка всем твердит, что убили. Что мамаша её чокнутая. И братец…

– А вы как думаете?

– Я? – Зиночка от удивления рот приоткрыла. Кажется, до сего момента никто не спрашивал её о том, что она думает. – Я… так-то не знаю. Но жуть до чего неприятные людишки!

– Видели их?

– А то… я ж тут еще когда работаю. Мне мамка моя сказала, мол, иди, Зинка, на сестру медицинскую учись. И даже денег дала. Бабка-то ворчала, что толку-то от этое учебы. Что бабе надо замуж и детей рожать. А мамка, она нет. Так и заявила, что медицинская сестра – это вам не коровам сиськи дергать!

Сказано было весьма вдохновенно.

– Уважаемая профессия, - согласилась я.

– Ага… я-то еще не хотела… мне ж гулять в охотку было. Подружки-то и в школу не больно хаживали, а моя мамка за розгу взялась и одного разу так отходила, что потом неделю спала жопой кверху. И сказала, что, мол, мужиков толковых в войну побило, на всех не хватит. И что надобно так жить, чтобы своим умом!

– Это она права.

Я огляделась. Комнатушка, в которую Зинаида нас привела, была небольшою. Вдоль стен её протянулись полки, на которых стояли коробки. Большие и маленькие. Высокие. Низкие. Иные развалились от возраста, другие были перетянуты веревками, чтобы не развалились. В углу покрывалась пылью старая пишущая машинка.

– Вот! Я-то тепериче это понимаю… мои-то замуж повыскакивали… сейчас плачутся, что тяжко. С дитями и в полях-то. А у меня – работа приличная. Меня-то все знают. И жених есть!

– Поздравляю.

– Бабка только пилит, что старая я… а какая старая? Двадцать пять всего!

– Молодая. Так…

– Каблукова тоже нос кривила. Как это, чтоб доченька ейная и в медсестрах. Небось, даже если б Гелька стала дохтуром, все одно не по нраву пришлось бы. А у Гельки знаете, какие руки были? Раненые нашие, которые перевязки, только её и просили. Она вроде молчит, не сюсюкается, а все одно делает так, что не больно. Мне-то показывала. И я пыталась перенять, а все одно так ловко не выходило, - Зинка вытащила откуда-то из-под завалов табуретку. – Садитеся… Гелька еще сказала, что просто у нее практики было много. В войну, значится… у нас туточки все её уважали крепко. Даже бабка моя…