ЖАНРЫ

Журнал «День и ночь» 2009 № 5-6

Юницкая Марина

Шрифт:
* * *

Странник

В недалёком, казалось, былом Встретил странника я за селом. С топором и пилою двуручной, Со своею махрой неразлучной Он едва ли не месяц подряд Набивался ко мне на подряд. Сговорились к весне наконец-то, Показистее выбрали место, И среди сосняка и рябин Он не дом, а хоромы срубил. Посидел, покурил на порожке, Пошептал что-то на ухо кошке, Кинул гузку куриную псу, Поклонился и скрылся в лесу. С той поры я не знаю покоя. В этом доме творится такое! Скрипнет в полночь простуженно дверь: — Здесь дорога проходит на Тверь? Кто остался в живых? Отзовитесь! Мы спешим. — А куда? — говорю. Отвечает израненный витязь: — На вечернюю держим зарю, Порубежье обходим дозором — Не грозит ли тевтонец разором. Снова за полночь хлопает дверь: — Здесь дорога проходит на Тверь? Здесь мусью промышляет разором? Третий месяц пожары тушу. Это волчий язык мародёра Примерзает к Большому ковшу. — Что с Москвою? — спрошу у гусара И закашляюсь в дыме густом. — Мы на зарево держим пожара. Остальное узнаешь потом. Чуть не с петель срывается дверь: — Здесь дорога проходит на Тверь? — На танкиста бывалого глядя, Я знакомый увижу кураж. — Что ты смотришь так пристально, дядя? — Ничего, поблазнилось, племяш. Но не вы ли к местам порубежным Накануне и позавчера Поспешали, по комнатам смежным Просвистав, как сквозные ветра: «Ты завейся, труба золотая», — И метель завивалась в кольцо? — Это притча иль сказка пустая? — Нет, до боли знакомо лицо: И глаза голубые, и шрамик, Еле видный над верхней губой… Дверь скрипит. Появляется странник: — Что, доволен, хозяин, избой? — А глаза-то, глаза! С небесами, Не иначе, в глубоком родстве. Только шрам не видать под усами, Как дорогу в траве-мураве.
* * *
Когда из поволоки Пробрезжит на востоке Рассветная межа, Пускай тебе приснится Осенняя зарница — Заблудшая душа. Впусти её без страха, Она всего лишь птаха Меж небом и землёй, В своём скитанье давнем Не ставшая ни камнем, Ни мудрою змеёй. За то, что эти годы Делила все невзгоды И горести твои, Нарви ты ей морошки, Корми её с ладошки, Водой её пои…
* * *

Старый герб

Выводил за поветь Вороного коня. Красовался медведь На гербе у меня. На щите, на резьбе Белокрылых ворот. И моей худобе Удивлялся народ: «Ох, погубит семью! Ох, лядащий какой! Что меча — сулею Не поднимет рукой!» На щите, на гербе Отражался сполох. И дудел на трубе Мне вослед скоморох: «Что ты выдумал, князь? Возвращайся назад! С шатуном породнясь, Ты погубишь посад…» Рассмеялся в глаза В чистом поле степняк: «Это что за гроза? Что за старый сушняк? Что за дерзкий хвастун? Что за голь-нищета?».. Разъярился шатун И сошёл со щита! А в обиде медведь Необуздан и лют… Да не будут вдоветь Ни княгиня, ни люд!

ДиН гостиная

Евгений Чепурных

Нет у людей ни гвоздей, ни муки. Кто там играет на флейте? Кто нас спасает от смертной тоски? Вы ему больше налейте. Вся чистота его солнечных глаз Порождена соучастьем. Пусть он, сердечный, напьётся хоть раз До абсолютного счастья. Как ему трудно во тьме и на дне Нам отдавать эти звуки. А ведь и сам на последнем ремне Носит последние брюки. Он понимает, что высшая есть Воля над ним и над нами. Бог ему даст и попить, и поесть, И разживиться штанами. Бог ему высветит к небу пути, И, сокрушаясь при этом, Бог ему, мальчику, скажет: — Прости Ты этих пьяных поэтов. Вечно они нашумят и наврут, Как несмышлёные чада. Но и они не напрасно живут, А потому, что так надо.
* * *
Не пустая угроза, Просто очень грущу. Кроме Деда Мороза, Никого не пущу. Я люблю его посох, И волшебный мешок, И искрящийся воздух, Что слетает со щёк. Хоть и хитрый он парень, Да не вредный зато. Как стеклянный боярин, Он садится за стол. Смутно в небе самарском Проплывают в пурге Ананасы в шампанском, Шоколадки в фольге. Дед, не будь сатаною, На душе холодит. Вся Россия со мною На мешок твой глядит. Не печаль её, парень, Виду не подавай. Улыбнись ей, боярин, Наливай, наливай.
* * *
Один лишь раз в судьбе непышной Я небеса поцеловал. Пусть с журавлём промашка вышла, Зато журавлика поймал. Он, свыкшись с долей неизбежной, Живёт в кармане много лет. Он маленький и очень нежный, Ни у кого такого нет. Он подрасти уже не смеет. Угрюмым небом позабыт, Курлыкать вовсе не умеет, Зато немного говорит… Пуглив, как чиж, всегда взволнован, Он — Маугли наоборот. Он сам не знает, для чего он На свете, собственно, живёт. Безгрешна в мире многогрешном, Кому душа его нужна?.. Я б объяснил ему, конечно, Да сам не знаю ни хрена.
* * *

Кавказский пир-96

Эта водка, что «Русской» зовут, Видно, самая горькая в мире. Прокати нас на танке, Махмуд, У тебя в гараже их четыре. Мясо белой овцы на столе Аппетитною горкою тает. Всё равно в полупьяном Кремле Нас никто за людей не считает. Правда по небу пишет крылом, Белый день письменами усеян. Только — чур, не стрелять за столом, А не то и пожрать не успеем! Много ты пострелял на веку, Но и мы повидали немало. Ты скажи своему кунаку, Чтоб убрал свою руку с кинжала. Мы летим на двуглавом орле. Будто внове. Но это — не внове… Прав писатель: «Россия во мгле». А заря не бывает без крови.
* * *
В могиле неизвестного поэта, В которую мы ляжем без имён, Мерцают рядом свечка и комета, Сроднившиеся в громе похорон. Мы не прошли в анналы и в журналы. Живя в тени, мы не отвергли тень. Мы ляжем здесь — одни провинциалы Из русских городов и деревень. Смеясь, плутаем вдаль путей-дорожек И крошим хлеб печали и страстей. И, как ни странно, этих малых крошек Хватает на прокорм России всей…
* * *
Женщина над человеческой бойней С красным крестом на груди, Перекрестись, если это спокойней, Смилуйся, не уходи. Очередь справа — фонтанчики пыли. Жизнь дешевеет в бою. Выдумай так, чтоб меня не убили, Спрячь меня в сумку свою. — Я за тебя помолюсь и поплачу, Ангел мой с пулей в крыле. Я тебя спрячу, конечно же, спрячу И в небесах, и в земле.

ДиН гостиная

Леонид Сафронов

Виктору Астафьеву посвящается…

Тяга

Как над сёлами космос засвищет, Так согнувшись от тяжких вериг, Что-то во поле бродит и ищет Синим светом обросший старик. Раз набрёл на лихую ватагу — Не народ, а сплошной матерьял. «Что ты ищешь?» «Небесную тягу На земле, — говорит, — потерял». Отвалили ему полковриги; С голодухи и хлеб — колбаса: «Ты бы сбросил, — гогочут, — вериги, Легче станет попасть в небеса!» Тут такая в них тягость попёрла, Подхватить не успели кошли, Всей оравой по самое горло В ненасытную землю ушли. И не могут сработать ни шагу Из неё ни назад, ни вперёд, Чуют носом небесную тягу, Да земная за горло берёт.

Человек

В страхе землю озирая У истоков древних рек, Бродит изгнанный из рая Самый первый человек. Утучняя сладкой пищей Плоть свою — земную персть, Бродит он и способ ищет Двери райские отверсть. Но не думай, вор, о краже — За святой рекой Евфрат Херувим стоит на страже У закрытых райских врат. Он вращает по округе Огнедышащим мечом. От меча бежит в испуге Человек, бренча ключом. И, споткнувшись, вязнет в дверце Рыжих пойменных болот И в тоске срывает сердце — С древа жизни райский плод.
Поделиться с друзьями: