Чтение онлайн

– К порядку! Тише!!! Будем слушать объяснения Куликовского или довольно его признания?

– Довольно!

– Нечего слушать!

– Наслушались его, хватит!

– Выгнать!

Бывали в многолюдном цехе неприятности и мелкие и большие, но, чтобы человек, подобрав ключи, украл из шкафа товарища заготовленный им режущий инструмент, - такого не бывало! Да и резцы были не личным карасевским имуществом, а государственным. А чего стоил простой станка? Поступок Куликовского можно было расцепить только как преступление.

– Исключить из комсомола!

– Судить надо!

– Просить директора выгнать с завода и передать дело в суд!

Говорят, и заяц иной раз кусается. Поняв, что пощады не будет, Куликовский обнаглел.

– Чего орете? Не больно вы мне все нужны. Я и сам уйду.

И, действительно, он пошел к двери, но его остановили.

– Не пускайте его одного в цех! Еще какую-нибудь пакость сделает...

– Плевать мне на ваш цех. Мне только свою одежду взять.

– Татарчук, пойди проводи Куликовского да смотри за ним получше!

Так Куликовский ушел с завода. Уходит он и со страниц повести. Признаться, автор рад, что избавился от него. И читатели едва ли останутся в претензии.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Все равно!

1.

Уже четвертый день слушается дело о злоупотреблениях на фабрике "Плюшевая игрушка". Зал наполовину пуст. Даже завсегдатаи суда - публика, падкая на сенсации, - разочарованы. Вместо разоблачения хитроумных многотысячных хищений и красочных описаний кутежей суд кропотливо копается в вопросах технологии. Если бы не строгое официальное обращение "гражданин" и "подсудимый", судебное заседание походило бы на широкое, непомерно затянувшееся производственное совещание. Допрос обвиняемых, а затем свидетелей сводится к подсчету метров, сантиметров, а иногда и миллиметров тканей, к технике покроя заготовок для пошива мишек, котиков, слоников, тигрят, матросиков и танцовщиц. Обвиняемые, все, как один, после каждого вопроса добавляют:

– Все было в порядке: установленный стандарт соблюдался, со стороны контроля претензий не было. Если иногда при раскрое и получались излишки, то они были результатом рационализации...

И снова шел скучный подсчет сантиметров плюша, бархата, шелка, фланели, бумазеи.

Зал, несмотря на середину дня, освещен тусклыми лампами. По окнам непрерывно катятся капли студеного осеннего дождя. Холодно, сыро, неуютно.

На одной из боковых скамей - Лилиан. Она давно уже перестала следить за ходом показаний. Для нее важно одно: там, впереди, в сиреневатом сумраке зала сидит ее отец - самый близкий для нее человек, отдававший ей весь запас любви и (как до ужаса отчетливо понимает она это теперь!) совершавший преступления ради нее... И, что страннее всего, Лилиан пробует найти, но не находит в своем сердце ответной любви к нему. Жалость - есть, но любви - нет...

Сам Сергей Семенович не понимает ни того, что происходит сейчас в зале, ни того, что должна переживать Лилиан. Когда произносятся красивые слова "рационализация", "нововведения", "инициатива", "экономия", он улыбается. Эта улыбка предназначается для Лилиан и означает, что он еще на что-то надеется и хочет, чтобы вместе с ним надеялась она. Он не может понять, что не в словах дело, а в том, что приговор ему уже вынесен. Проходя через коридор, Лилиан слышала, как одна работница говорила:

– Рационализация, экономия! А на проверку - воровство да мошенничество.

Повернувшись и увидев перед собой Лилиан, работница встретилась с ней глазами и... потупилась. Почему? Ведь она была права. Лилиан догадалась: работница пожалела ее, и она, Лилиан, молча приняла эту жалость. И теперь Лилиан сидит под любопытными взглядами всех, выделяясь из массы работниц модным демисезонным пальто и никому не нужной красотой.

Вечером за ней приходит Доротея Георгиевна и уводит к себе. Какой доброй оказалась эта Доротея Георгиевна, несмотря на всю свою безалаберность! Если бы не она, Лилиан забывала бы есть. Она, как умеет, развлекает Лилиан, рассказывая все услышанное за день (кроме того, что говорится о процессе, а о нем говорится больше всего). Правда, Лилиан почти не слушает ее. Когда же Доротея Георгиевна пристает к ней с вопросами, вроде:

– Ты понимаешь, как это ужасно?

Она отвечает:

– Все равно, тетя! Теперь мне все равно.

Пятый день суда.

Снова дождь и дневные сумерки холодного зала.

Только сегодня судебное заседание уже не походит на производственное совещание. Идут прения сторон.

Выступает государственный обвинитель - немолодой, худощавый и, как вначале кажется Лилиан, добродушный. У него голос уставшего человека, и говорит он очень просто. Теперь ни подсудимые, ни обвинители для него не существуют: он обращается к суду. Речь идет о тех же фактах, цифрах и котиках. Можно подумать, что и дело не серьезное, а игрушечное. В довершение всего на столике прокурора стоит слоник - изящная игрушка из серого бархата.

Покончив с перечислением фактов, прокурор делает небольшую паузу.

– Теперь попробуем подытожить факты мелких, на первый взгляд, хищений. Некоторый свет (я говорю "некоторый", потому что следствие было вынуждено ограничиться проверкой документов за три года) на масштаб преступной деятельности подсудимых проливают показания свидетелей и экспертов: за три года было расхищено государственных ценностей на 604817 рублей.

Обвинитель произносит это спокойно, не изменяя голоса, но по залу проносится вздох удивления, кто-то ахает.

– Данные экспертизы охватывают три года, но с самого начала этого срока уже действовал образцово налаженный аппарат расхищения, вся работа которого свидетельствует о накопленном преступниками опыте.

Слово "преступники" прозвучало впервые. Прокурор не сделал на нем ударения, он употребил его как самое обыденное слово, но Лилиан, чтобы не встретиться взглядом с отцом, торопливо опустила голову. И сейчас же снова подняла, потому что в следующей фразе прокурора прозвучала ее фамилия.

– Это не мудрено, если во главе группы преступников стоял такой умный и деятельный организатор и знающий производство делец, как Сергей Семенович Тыкмарев.

Лилиан поймала взгляд отца. Он слегка кивнул головой и... улыбнулся! Он продолжал надеяться... Должно быть, на что-то надеялся и молодой, на вид самодовольный адвокат, защитник Тыкмарева. Время от времени он встряхивал красивыми, зачесанными назад волосами и беззастенчиво разглядывал сидящих на скамьях работниц, Иногда (а это бывало часто) она чувствовала его долгий и бесстыдный взгляд на себе. Это было необъяснимо, но она ненавидела защитника отца!

– Однако Тыкмарев шел другим путем, - продолжал между тем прокурор. Процветание фабрики и сама фабрика была ширмой, за которой скрывалось другое предприятие, призванное служить целям личною обогащения самого Тыкмарева и других пройдох: кладовщика Лаврентьева, закройщика Шопенгауэра, художника Витютина, бухгалтера Грибова, продавцов горпромторга Виноградова и Сироткина. Заметьте, товарищи судьи, что все эти люди десятилетиями работали на своих должностях и пользовались доверием администрации и товарищей.