Чтение онлайн

Достаточно было этого окрика, чтобы вся ватага отхлынула от стен дворца и развеялась по склонам Воробьёвых гор. За ней погнался было Лукьяш, но заметил знак царицы. «Не смей, мол, батожить погорелок!»

— «Ох, исказнит он меня, исказнит! — подумал Лукьяш. — Уж коли головой затряс, так не жди пощады... да пусть казнит!»

Но здесь царица вышла из своих комнат и бестрепетно взяла за руку супруга.

— Мой любый! Одна я виновата! — проговорила она со слезами. — Одну меня накажи. Я приняла их как своих гостей; страх было глядеть на эту голую и голодную детвору. Что повелишь, то и будет, а только Божье наказание напущено на землю, не усугубляй гнев Божий, не усугубляй.

Царь смягчился и ушёл в моленную, причём наложил на себя постничество на новую неделю. Анастасия Романовна запёрлась у себя и наплакалась досыта, потом велела пригласить к себе иерея Сильвестра.

Москва же продолжала неудержимо пылать. Огонь перебросился в Замоскворечье. Запылали монастыри — Воздвиженский, Никитский, Георгиевский, Ильинский. Пламеневшие головни, взлетая на воздух, разносили повсюду печать Божьего гнева.

Мир дому сему и да пребудет на нём благословение Господне! С таким приветствием вошёл в хоромы царицы уже известный в Москве иерей Сильвестр, именовавший себя просто благовещенским попом.

Книжный и благочестивый Сильвестр, вызванный в Москву из Новгорода митрополитом Макарием, продолжал и на новом месте свой исторический труд под названием «Домострой». Этим обширным поучением о строениях «духовном», «мирском» и «домовном» он доканчивал в Москве своё «Послание и наказание от отца к сыну».

Царица приняла от него благословение и пригласила сесть.

— Пожар-то Москвы всё усиливается с каждым часом, и на чём окончится один Господь святой знает! — сказал иерей, садясь. За стеной кашлянул царь. Иоанн Васильевич не делал секрета из того, что, когда к царице приходил Сильвестр, он подсаживался к прорезанному в стене окошечку и внимательно слушал Благовещенского попа. Вчера испепелились аглицкие склады, а сегодня занялись и Красные ряды. Не счесть сколько гибнет добра и людских животов. На сей день считается поболее тысячи погибших в огне, а что дальше будет — не ведомо.

— Божье наказание! — вымолвила царица с глубоким вздохом. — А будем рассуждать и так: мы взрослые люди нагрешили, а за что страдают младенцы?

— Божье наказание, это точно, — подтвердил иерей, — а всё же дозволительно спросить: кому и для чего желательно, чтобы Москва сгорела? Мне это, царица, виднее, нежели тебе. Ты на верхах, а я в низине, где народ распоясывает и язык, и душу. Повсюду собирается превеликая сила, чтобы не только огнём погубить Москву, но и царя, и всё Московское государство. Сами москвичи ропщут до озлобления, а этим настроением пользуются приписанные к Москве — рязанцы, псковичи, не говоря уже о новгородцах. При их князьях было куда легче. Теперь хлебороб бросил землю и подался на большую дорогу разбойничать. Торговля пала, а на правёжной площади раздаются вопли истязуемых с утра до вечера. Разбойную избу приходится раздвигать на все четыре стороны, а царь взял, скажу прямо, душегуба Скуратова, которому и в аду завидуют, когда он прожаривает на углях живое тело человека. Закона у нас нет; у кого батог в руках, тот и законник. Церковь в полном запустении; шутка сказать, между иереями есть совсем не знающие грамоты, и только по слуху вопят и то не к месту: «Го — св. помилуй!» Наместники опираются только на бердыши стрелецкие, да на их сагайдаки...

— Так вот и надумались окольные княжества возвратиться к своей прежней вольной волюшке. Рязанцы послали уже в Крым скликать татар на Москву; Ливония выставляет своих рыцарей, а кто обережёт царя? стрельцы? да ведь и эти обратились в шатунов...

— Отец честной! — воскликнула со страхом царица и схватила Сильвестра за руку. — Скажи всё, что знаешь, всё, что думаешь царю. Тебя он уважает. Моё слово доходило до его сердца, а нет в моём слове такой власти, как в твоём. Твоими устами говорит сама церковь и великая мудрость.

— Скажу, если спросить, а своемудрия он не терпит.

Удаляясь из царицыных хором, Сильвестр уронил невзначай: «Какова-то будет ночь? Облака складываются в кресты, а это знаменует великое испытание!»

Видно, Сильвестр знал более того, что говорил, так как томившие его предчувствия сбылись ночью, как по слову истинного провидца. Постельничий Адашев пригласил его переночевать во дворце в служилом помещении, где верные друзья завязали, должно быть, беседу о государевых делах. Являлись шпионы с разных сторон и с разными вестями; вести их были тревожные, так что постельничему нужно было подумать, как их сообщить царю, которому и ночью не было покоя. Однако и медлить было опасно. Одна из этих вестей вынудила Адашева, не ожидая даже царского приказа, велеть дворцовой дружине спать одним глазом, а к утру занять все тропки к дворцу, и чуть появится какая-нибудь толпа оголтелого народа, пригрозить ей не только бердышами, но и стрельным оружием. Шпионы говорили, что в обиженной народной толпе заронилась смута, что народ намерен потребовать, чтобы царь выдал на самосуд всю семью Глинских. Какой-то юродивый вопил на погосте, что пока хоть одна голова Глинских будет цела, пожар не уймётся и всё Московское царство сгинет до последнего младенца.

Шпионы были правы, чуть забрезжило, как со всех концов Москвы потянулись к Воробьёвым горам люди разного звания. Среди них мелькали и кузнецы в кожаных передниках, и латочники с снедью, и простоволосые бабы, голосившие без всякого удержу. Людей степенных было немного. Они даже не сливались с простолюдинами. Толпа попробовала подойти ко дворцу, обойдя стрельцов, но эти — народ сытый, кормленый, тепло одетый — вразумили, чем полагалось, необузданных горланов. Десяток-другой последних было арестовано — и прямо к Малюте Скуратову. И всё же смутьянов не убавлялось; может быть, и дружинники подались бы назад, но тут все увидели, как на высоком дворцовом крыльце показался в епитрахили благовещенский поп. Передовые остановились, остолбенели, между ними и напиравшими сзади произошла свалка. Стрельцы потеснили толпу и даже поработали бердышами. В результате смуты получилась только добыча Малюте Скуратову. Царю, когда он пробудился, представили весь этот случай как не стоящий внимания, и только потом, долгое время спустя, он узнал, что дерзость простолюдинов доходила до требования выдать царскую бабку на смерть. Впрочем, Анна Глинская находилась в ту пору вовсе не во дворце, а в своём ржевском поместье. Грабители, может быть, и знали это, да им хотелось похозяйничать и в богатых хоромах дворца на Воробьёвых горах, как хозяйничали они в Кремле.

Толпа уже развеялась и даже попросту пустилась в бегство, а рынды всё ещё блестели своими топориками перед крыльцами и окнами царицыной половины.

Не менее серьёзные известия пришли с окраин государства. Крымская орда выслала, не без молчаливого согласия рязанцев, своих казаков наметить броды через Оку, что всегда делалось в предшествии нападения орды на Московскую землю. Шли бурные совещания в Казани: воевать теперь же с Москвой или подождать, когда усилятся в ней бунтарские настроения, Ливония хотела и не хотела воевать; рыцарям казалось возможным прибрать Смоленщину и без кровопролитного дела. Подлясье обещало рыцарям подмогу. Обо всём этом следовало доложить царю, как только он оставит свою опочевальню.

Невесело встретил Иоанн Васильевич наступившее утро. Гарь московского пожарища окутывала и Воробьёвы горы. Пожар за эту ночь усилился; отдельные площади его сошлись теперь в одну громадную территорию, в которой то там, то здесь поблескивали церковные купола, как бы прощавшиеся с православным народом. Последним приветом их были появлявшиеся огненные столбы с тучами искр: то купола и колокольни проваливались долу, причём колокольни издавали предсмертный по себе звон. Никто и не думал тушить пожар, да и нечем было. Одни богобоязливые люди ходили вокруг своих дворов с иконами и воссылали скорбные мольбы к безжалостному небу.

Выбрав на горах возвышенное место, Иоанн Васильевич скорее любовался эффектной картиной, нежели скорбел. Он видел перед собой римское пожарище при Нероне.

— Что поведаешь, честной отец? — Таким вопросом он встретил осторожно подошедшего к нему Сильвестра. — Много ли насчитал моих грехов, какой главнее — называй.

Прежде чем ответить, Сильвестр перекрестился и поцеловал висевший на нём крест. Очевидно, он искал помощи свыше.

— Не прошу казни, но не прошу и милости, государь, а по сану иерея скажу тебе истину без прикрас: царство твоё в опасности, так и ведай. Пожар, что слепит, государь, твои очи, гложет не одну Москву, но и всё царство. Отовсюду зарятся на него волки лютые, все орды готовы на него двинуться, а на запад, ляхи, ливонцы, Литва — всем-то Москва стоит поперёк дороги. Князья не у дел, спят и видят, как бы поднять свои стяги в Твери, в Пскове, в Рязани, в Смоленске, а про Новгород и говорить нечего.