Чтение онлайн

– Может ты и прав, ясновидец. Пустить жену на вольные хлеба и точка. Эх! Говорить будут эти негодяи, что, мол, я тиран, самодур, обидел такую женщину, или скажут, не по зубам пришлась печёнка. А я что скажу? Что? – Размышлял вслух помещик.

– А ничего говорить и не надо, хозяин. Оправдываться, значит признавать. Вы себя ведите достойно, красочно, будто хорошо вам, улыбайтесь и здоровья желайте. – Ответил за хозяина слуга.

– Достойно?! Не хочешь ли ты принизить мое достоинство, Игорек? – Заупрямился Егор Аристархович.
– Помещику не говорят такие вещи. Ты меня не провоцируй. Понял?

– Понял. Простите Егор Аристархович, не хотел ничего плохого сказать. – Извинился Игорек и присел на корточки напротив хозяина. – Может, в дом пойдете?

– Ступай, Игорек. Я скоро сам в дом зайду, а вещи с собой занесу. Ступай-ступай, я скоро. – Егор Аристархович хотел еще подышать вечерним влажным воздухом, чтобы крепче спалось.

Совсем стемнело. Дождь прекратился вечером и больше не возобновлялся. В садах застрекотали кузнечики, в воздухе появились высохшие комары, что-то большое пролетело по воздуху низко над землей, тяжело опираясь на стоячий воздух, и зашумело в листве парка. Егор Аристархович тяжело вздохнул и заснул.

Проснулся помещик Третюхин уже солнечным утром в своей постели, совершенно не помня, что вчера ушел прямиком в сон на улице. Только после завтрака он пришел в себя окончательно и все вспомнил. Оказалось, что его вместе с креслом ночью занесли в дом слуги - Игорек и свинопас Федька. Эту историю они рассказывали с задором, в ролях ради придания забавного намека происшедшего. Хозяин сначала слушал и ухмылялся умелости словоблудов, а потом расхохотался до слез.

– Ну, черти! Рассмешили меня. А что, я так вот и сидел в кресле, как ты Федька показал? – И Егор Аристархович прикинулся на мгновение опять спящим с закинутой назад головой и открытым ртом.

– Только, когда взялись нести, голову мы вашу между подушками придерживали и нижнюю челюсть прикрыли платочком, - продолжали смешить слуги, воспроизводя еще раз комическую сцену переноса помещика к кресле.

Лучше всего показывал сценки только Федька, который умел артистично паясничать, подражать, подмечать особенности поведения, как будто в нем от природы жил театральный актер. Характером Федька отличался от Игорька. Он жил увлеченным своим собственным миром, мало говорил, занят был с утра до вечера, а когда надобно посидеть с животными, то и ночью. Давно, лет так тридцать назад, узнал Егор Аристархович, что есть такой Федька, который корову вылечил от гнойника, ей жить оставалось недолго. Тогда, кроме Федьки, никто не взялся за напрасное дело, а он выходил буренку и раздоил до двух ведер в сутки. Позвал помещик работать Федьку на хозяйском дворе, с тех пор прижился. Жил Федька в своей избе в прилежащей к поместью деревне со своей женой крестьянкой Дашкой и с двумя детишками. Дети очень походили на Федьку, такие же белобрысые и курносые, но взгляд Дашкин. Трудился Федька в основном в скотном дворе и на птичнике. Он знал о разведении животных практически все, подтверждая свои умения здоровым хозяйством поместья. В свое время Егор Аристархович обучил Федьку грамоте в церковно-приходской школе, а потом возил его целый год по городам к лучшим скотоводам и птицеводам. Несмотря на зрелый возраст, а Федьке было на два года больше, чем его хозяину, между мужчинами завязалась дружба и понимание. Год от года дела по уходу и разведению домашних животных стали улучшаться. Таким образом, в подсобном хозяйстве Третюхиных появились барашки и овцы, боров со свиньями, две лошади, три десятка кур, десяток уток, индейки, четыре козы, пять коров с молодым бычком, не считая всяких там собаченок и разноцветных кошачьих. Федька помогал со скотом всей деревне, он мог вылечить хворь животине, иногда помогал на пастбища вывести с утра, а к вечеру привести обратно. Никому не отказывал и везде поспевал. Только породистых собак в поместье не было. На охоту Егор Аристархович не ходил, говорил, что настрелялся в живых на войне вдоволь. Как не уговаривал его Федька, но все было тщетно, собак породистых заводить не стал.

После потехи со слугами помещик Третюхин остался опять один в комнате на первом этаже. Он развалился в своем бархатном синем халате на гобеленовом диване у стены, на которой видел арабский шерстяной ковер, увешанный всяческим оружием. Все виды оружия, которые когда-либо попадали в руки капитана Третюхина, теперь висели на ковре и покрывались пылью. Егор Аристархович по военной привычке держал разное оружие: стрелковое и охотничье, ружья, сабли со штыками, прочая армейская всячина. Каждая вещь напоминала ему о событии в прошлой жизни, о которой он мог бы очень много и красочно рассказать своим детям или внукам, но у него их не было, а жену это совершенно не интересовало. От скуки он принимался писать рассказы о своей прошлой жизни кое-что, вспоминая в подробностях, а кое-что выдумывая. Недолго прозябая от безделья, Егор Аристархович собрался с духом и медленно поднялся в кабинет с верандой на втором этаже, чтобы заняться творческим трудом. Но писать пришлось ему недолго, в дверь кабинета постучали.

– Прошу, войдите! – Крикнул строго помещик.

Дверь открылась и в комнату вошла Наталья Павловна в домашнем платье. Лицо ее было напряжено и краешки губ подергивались не то в улыбке, но то от страха. Она закрыла за собой дверь и встала напротив привставшего Егора Аристарховича. Она стояла так молча, не решаясь сказать что-то очень важное, собиралась с мыслями и наконец, начала.

– Так больше продолжаться не может… Ну, вы меня понимаете же?

– В общем, не очень, - негодовал помещик, хотя и догадывался о сути.

– Так вот… Я вам изменила! С молодым барином господином Ананьиным! В тот день, когда он останавливался у нас. Прошу не судите молодого барина в нарушении правил гостеприимства, он ни в чем не виноват. Обещайте сейчас! – Жена ждала ответа и смотрела прямо в лицо своему мужу.

Лицо помещика побагровело от ярости. Он выпрямился по стойке смирно, словно слушал на суде приговор о своем трибунале. Ответить сразу не получилось, помешал голосовой спазм. В результате из него вырвалось клокочущее не то бульканье, но то кряхтение.

– Так я не услышала от вас, вы обещаете не сводить счеты с господином Ананьиным? – Переспросила Наталья Павловна.

– А-а-а! – Вырвалось из горла Третюхина. – Ненавижу! Прочь стерва! Вон! Пошла вон отсюда! Ненавижу тебя! – Заорал пониженным голосом разбушевавшийся Третюхин, топая ногами в пол и стуча кулаком в стол.

Наталья Павловна, испугавшись истерики мужа, выскочила из кабинета и почти бегом добралась до своей комнаты в другом крыле дома. Запершись на ключ, она долго стояла напротив мятой кровати в ожидании шагов мужа, а потом упала на кровать вниз лицом и разрыдалась. Самое страшное было позади, признание состоялось, дело осталось за малым, срочно уехать в город. На это должна быть воля мужа, иначе как ей добраться за десятки верст пешком. Слуги ей не подчиняются, обуви подходящей нет. Никто не окажет ей в помощи, знала, на что шла. Наталья Павловна вскочила с кровати и принялась собирать вещи, горькие горячие слезы закрывали ей обзор, она растирала их мокрыми ладонями, потом рукавом, а потом теми же вещами, которые бросала в кучу на кровать.

– Бесчувственный чурбан, скотина, идиот, тоже мне вояка нашелся! – Ворчала Наталья Павловна, мечась по комнате. – Загубил мою жизнь, сожрал молодость и, видишь ли, даже не подавился, кровавый тиран! А я отомстила тебе! Небось, сейчас мучается там у себя, сердечко нащупывает. А на меня ему наплевать, сиди ему тут, в четырех стенах, как на привязи и проживай жизнь до старости, пока он по бабам разгуливает, зубы скалит. Ничего, я еще молода, мне всего лишь тридцать пять, я еще ничего, любому понравлюсь, детей ему нарожаю, любить себя научу. Все так!

Посмотрев на гору сваленных платьев, нижнего белья, обуви, меховых шуб, шерстяных платков и прочих мелочей Наталья Павловна поняла, что все это с собой ей не увезти. Она выбрала самое скромное платье, одела его, на голову накинула летний тканый платок, переобулась в сапожки, в руки взяла плетеную из шерсти сумку, в которую закидала драгоценные безделушки и подошла к зеркалу. Ничего лишнего, только то, что пригодится ей для восстановления новой жизни. Ее решительный взгляд из опухших от слез глаз засиял в отражении зеркала. Она оглядела себя со всех сторон, поправила бюст и разгладила талию. Но этого показалось мало для уверенности, тогда она засунула под платок выпавшие на лицо черные локоны волос, нарумянила щеки и накрасила губы.

– Чего-то еще не хватает для полной готовности. Аромата конечно! – Не щадя остатков духов, Наталья Павловна надушилась с избытком. – А вот теперь можно идти!

Когда Наталья Павловна вышла во двор, то удивилась тому, что ее ожидала запряженная лошадью бричка с Игорьком на козлах. Это Егор Аристархович распорядился немедленно собраться в путь. Игорек в черной фуражке с розочкой в петличке не то улыбнулся вместо приветствия, не то сделал вид, приглашая сесть, но помочь забраться даже не дернулся. Таков наказ был ему от хозяина, чтоб не вздумал угождать барышне. Ведь для него эта женщина по статусу и возрасту была почти ровня, отличало их всего лишь место происхождения. Если раньше эта женщина приходилась супругой помещику, значит, в помещицы метила, стало быть, прислуживать приходилось, а теперь она никто, просто человек женского пола и все. Наталья Павловна была готова к подобному неуважению, поэтому приподняла высоко подол платья и самостоятельно забралась на сидение. Не проронив ни слова, словно и так все было ясно. Игорек взмахнул поводьями, и повозка выехала прочь со двора. За всем произошедшим с открытой веранды второго этажа наблюдал помещик Третюхин. Он стоял ровно, спокойно, засунув руки в карманы синего халата, не один его мускул на лице не сожалел о происходящем. Только тогда, когда бричка скрылась из вида, он вынул руки из карманов, потер ими, будто бы замерз, а потом скрылся в доме.