Чтение онлайн

— Согласен, — Васильич с готовностью хохотнул.

— О чем говорим? Чему хохочем? — в лабораторию гуртом возвращались курильщики. Дверь со скрипом заходила туда-сюда, пропуская степенных и кряжистых лаборантов. Евгению Захаровичу показалось, что она устало зевает.

— Спорим, кто проживет дольше — машинные языки или мебель.

— Кто пива не пьет, долго не живет, — многозначительно произнес некто.

— Вот и я говорю: пивка бы! — шаркающим шагом, последним обеспокоив дверь, в лабораторию вошел длинный, как жердь, Паша.

— Кто за пивко, пра-ашу поднять и опустить!

— Пивко — это неплохо, — подтвердил Васильич.

— Вот и проголосовали! — Паша крутанулся на месте и, отыскав зорким глазом укрывшегося за телевизорами студента-практиканта, по-сержантски гаркнул: — Слышал Лешик?.. А если слышал, сумку в зубы — и в центр!

— Ящичек! — заорали из коридора.

— Ага, может, два?..

— Не рассуждать, курсант!

Лешик красноречиво похлопал себя по карманам.

— Тогда, мены, гоните бабки. И лучше в долларах.

— Ничего, карбованцами возьмешь.

«Мены» послушно зашарили по кошелькам. Из коридора потянулись измученные жарой курильщики. В числе прочих Евгений Захарович сунул в исчерканную чернилами ладонь зажеванную трешку. Поучаствовав в важном, поплелся обратно в кабинет. Сенека уверял, что быть добрым — просто. Надо только этого захотеть. Выпивший пиво добреет на глазах. Значит… Значит, хотеть пива — все равно что хотеть быть добрым. Стало быть, через час или два все они тут станут добрыми. Целый отдел добряков…

Прежде чем сесть за стол, он придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер особой засекреченной лаборатории института. Откликнулся знакомый голос, и не называя имен, Евгений Захарович рассеянным тоном поинтересовался ходом эксперимента. Ответили уклончиво, осторожно и туманно. Таких ответов Евгений Захарович не любил. Сказав: «Эх, ты, а еще друг!..», он положил трубку. Рассеянным щелчком сбил со стола проволочную скрепку.

Пожалуй, из всего творящегося в здешних стенах эксперимент принадлежал к числу того немногого, что его по-настоящему волновало. Плюс окошечко кассы, из которого манной небесной вытекали выдаваемые неизвестно за что дензнаки, плюс зеленоглазая буфетчица из столовой с ароматной грудью и точеной фигуркой. Но если на дензнаки можно было покупать мороженое, а зеленоглазой буфетчицей любоваться издалека и вблизи, то загадки эксперимента оставались вне пределов досягаемости. Вокруг этих загадок роилась гора слухов, но в сущности никто ничего не знал. Вернее, знали все и обо всем, но отсутствовал главный компонент знания — понимание. Они знали о госзаказе, знали о том, что куратором секретных работ являлся кто-то из правительства, но за всем этим мало что стояло. Кроме тех же упомянутых дензнаков, которые в виде ежегодных дотаций покрывали многочисленные долги института, позволяя завлабам и отдельным сотрудникам покупать дачные участки и вполне приличные автомобили. Соответственно складывалось и отношению к эксперименту — как к некому неиссякаемому финансовому источнику, дающему институту возможность держаться на плаву. Более серьезно эксперимент не воспринимали. Вполне возможно, что аналогичная точка зрения сложилась бы и у Евгения Захаровича, но однажды он побывал там, и мнение его враз переменилось. Теперь при одном только упоминании слова «эксперимент» мозг его делал охотничью стойку и чувственное восприятие, если его можно было, конечно, изобразить в виде локатора, немедленно разворачивалось в сторону незримых чудес, затевающихся на чердачном этаже института. Увы, секретчики, а их в институте работала добрая дюжина, блюли иерархию допуска, а Юрий — тот самый, что пару минут назад бормотал по телефону невразумительное, при всем своем презрении к конспирации изъясняться по телефону открытым текстом откровенно не решался.

Евгений Захарович дернул себя за ухо, с грохотом выставил на стол шахматную доску. И тут же засомневался — играть или не играть? Оптимист играет с собою в шахматы и всегда выигрывает, пессимист — напротив, всегда в проигрыше. А как назвать тех, кто вообще не хочет играть? То есть, — ни выигрывать, ни проигрывать?.. Евгений Захарович поморщился. Наверное, это или откровенные лодыри, или бесхарактерные тупицы. Значит, он лодырь. Жесточайший лентяй всех времен и народов. Лодырь, потому что тупицей Евгений Захарович себя не считал.

Рабочее отупение все больше опутывало мозг клейкой паутиной. Помассировав нижнюю часть затылка, Евгений Захарович попробовал вызвать в воображении бутылку пива, но увиденное отнюдь не взбодрило. Голова стремительно тяжелела — и к вечеру, он знал, навалится боль — огромное змееподобное чудовище, чтобы, разломив череп надвое, шершаво и жадно лизать обнажившийся мозг.

В коридоре кто-то торопливо бубнил:

— … надо, пока не вернулся Лешик. Стул прибить к полу и конфетти в кепку. Где дырокол, Тамара? Кто видел дырокол?

Тяжело затопали ножищи. Дырокол — вещь важная. Почти незаменимая. С помощью дырокола изготовляют конфетти. Уже через полминуты целая группа добровольцев шарила по лаборатории, силясь разыскать дырокол. Евгений Захарович лениво прислушивался. Розыгрыши, что и пять лет назад. А в будущем эстафету подхватит и сам Лешик. Это уж как пить дать. Станет завсегдатаем института, может быть, даже превратится в какого-нибудь кандидата и тоже будет подшучивать. Конфетти в кепку или в зонтик, ленточный трансформатор в портфель — и снова все будут смеяться. А что им еще делать?.. Евгений Захарович зевнул. За какие-то полторы недели, проведенные в кабинете начальника, он успел утерять чувство солидарности с лабораторной братией. О бывших коллегах думалось теперь только как о бывших — с надлежащей отстраненностью, пусть даже и с неким внутренним смущением. К собственному удивлению, он не знал, сожалеет о случившемся или нет. Было, вероятно, все равно. Да и почему он должен принимать это близко к сердцу? В конце концов он не член правления и не депутат. Это те, отдаляясь от народа, должны стыдиться. А он, по счастью, депутатом не был. Очень может быть, он вообще никем не был…

«Господи, сотвори какое-нибудь чудо!» — прошептал Евгений Захарович. — «Перетряхни этот гадюшник, перетряхни всю нашу жизнь. Или хотя бы одну мою. Ведь это не жизнь! Клейстер какой-то, кисель в миске…»

— А может, ему диод в вилку впаять? Включит — и сразу повеселеет.

— Не успеем. Скоро уж вернется…

В каком-то нездоровом порыве Евгений Захарович придвинул к себе проспект. Организм самопроизвольно включился в режим работы. Так, наверное, и происходят самовозгорания…

На первые страницы он накинулся с яростью штурмующего. Черкал и правил, ощущая в себе сладостную злость. Слова и строчки превратились в неприятельский кегельбан. Из пропечатанных шеренг следовало выбить максимальное число букв. Ибо возмущала каждая фраза, а от чужих нелепых афоризмов хотелось смеяться громко, может быть, даже по-мефистофельски, чтобы слышали славные соавторы.

За окном оглушительно зацвиркал, подскакивая мячиком, расфуфыренный воробей. Тепло распаляло его, солнце и облака радовали. Подняв голову, Евгений Захарович буквально прилип к нему взором. Чужая радость работала наподобие мощнейшего магнита.

Так… Он не сразу вернулся глазами к проспекту. Где-то тут должна быть ссылка на литературу… Но, увы, даже в помине нет. Вопрос им жирненький на полях! Аббревиатура не объяснена, а тут и вовсе какой-то ребус… Он перечитал абзац трижды и все равно ничего не понял. Это какой же талантище нужен! Какое умение! Чтобы о простых вещах писать таким слогом!.. Скрипнув зубами, Евгений Захарович покосился на окно. Возле орущего воробья уже сидела некая легковерная пигалица. Должно быть, воробей врал ей что-то про райское гнездышко, про заветное местечко, где валом лежат прокисшие пельмени, обкусанные сдобы и колбасная шелуха. Пигалица слушала, приоткрыв клюв. Сообразив, что глупая воробьиха рано или поздно поверит всей этой чепухе, Евгений Захарович решительно поднялся. Вот у кого настоящая жизнь! Вот кто свободен и счастлив!.. Пальцами он оттянул нос наподобие клюва. Вот я, вот я, превращаюсь в воробья!.. И да здравствует захватывающий дух полет, взгляд с высоты и отсутствие зарплат! Всего-то и завоеваний у разума, что кто-то когда-то изобрел чертов дырокол, да еще пиво. Чешское и жигулевское… А недодушенное искусство — не в счет. Его создают изгои, а изгои, как известно, — класс неимущий, класс вымирающий… Бежать! Со всех ног и со всех рук! По примеру предков! Ведь тоже были счастливее нас. Потому что не знали ни озоновых дыр, ни затхлой воды, ни прогорклого воздуха. Воевали себе и в ус не дули…

Четыре этажа, коридоры по восемьдесят метров, да еще пролеты — всего метров триста, а то и четыреста. Дистанция вполне приличная — почти стадион. Но пробегать ее следует стремительной рысцой, озабоченно морща лоб, не замечая ничего вокруг. И только тогда ни у кого не возникает сомнения, что шаг ваш целенаправлен. Напротив, будет расти и цементироваться миф о вашей удивительной занятости. Ласково и благосклонно будут глядеть вам вслед седовласые начальники, и до ушей ваших донесутся сочувственные вздохи коллег. Весьма желательно носить с собой увесистую папку или тот же разлохмаченный проспект. В дипломате или просто в руках. Немаловажный штрих. Он убеждает — то бишь, делает ложь убедительной. А здороваться надо чуть рассеянно, не сразу узнавая, и никогда не скупиться на виноватые улыбки: мол, рад сердечно и безмерно, но, увы, ни минутки и ни секундочки… И торопиться, торопиться — бежать не оглядываясь, ибо оглядывающийся — подозрителен. Очень неудобно встречаться и здороваться с людьми дважды. Еще хуже — трижды. Покоситься и промолчать — дескать, виделись, браток, — недипломатично, здороваться вторично — глупо, отворачивать голову — и вовсе нехорошо. Поэтому бегущий по институту должен быть вдвойне осторожен. Следует иметь нюх на подобные вещи, и Евгений Захарович такой нюх имел. Двигаясь по коридору, он уверенно набирал скорость, впадая в знакомое «транспортное» состояние, когда не хотелось ни о чем думать, и мысленная апатия согласованно вплеталась в канву дорог.

Впереди замаячила фигура атлета. Человек бежал навстречу, как поезд по рельсам, и Евгений Захарович взял чуть правее. Он давно подозревал в атлете тайного конкурента, приверженца той же «маршрутной гимнастики». Слишком уж часто судьба сталкивала их на лестницах, в коридорах и вестибюле. Впрочем, «конкурент» в самом деле мог оказаться занятым человеком. Как говорится, чудесное упрямо вторгается в наши дни… И почему бы, в конце концов, не поверить в существование этакого талантливого бодрячка, представителя новой формации, гармонично впитавшей в себя как физические, так и умственные достоинства. Тогда объяснима вся эта спешка. Гений не умеет медлить, гений — это волк, настигающий добычу. Лаборатории, кабинеты, умные разговоры, мимоходом идейку — одному, другому, попутно в библиотеку за цитаткой… А ведь как не похож на ученного! Даже на рядового кандидата не похож. Скорее уж кандидат по штанге или воспитанник атлетического клуба, созданного при институте для привлечения молодежи к науке. Вон какой богатырь! Мускулистая грудь, столбоподобные ноги, а руки — это же не руки — шатуны какие-то! Богатырь несся, отмахивая шатунами, нелепо пригибая могучий торс к вскидываемым ногам. Непонятнейшая походка! Это уже на всю жизнь. Разве кто скажет такому, что он вихляет телом, словно клоун? Это надо быть героем или безумцем, что, впрочем, одно и то же.