Чтение онлайн

Артавазд плюхнулся в мягкие объятия кожаного дивана. Положил ладонь на сумку, чувствуя изгиб медной ловушки. Набрал в легкие побольше воздуха.

– Вас что-то снедает, - предположил джинн.
– Закройте глаза, герр Вальтер.

– В этом нет необходимости. Я и так знаю, зачем здесь.

– Что ж, в таком случае я должен выслушать вас, Артавазд? Или хотите сразу перейти к сути дела?

Он знал! Проклятый ифрит знал!

Хафез-паша встал из-за стола, заложил руки за спину и встал напротив Артавазда. В комнате резко стало темно - еще темнее, чем было, тень ифрита серым пятном легла на ткани, отрезавшие солнечный свет. И Артавазд почувствовал, как проваливается во что-то еще более черное и глубокое, туда, где Хафез-паша некогда был рожден от живого пламени и древней обиды на богов.

– Я видел взлет и падение империй, - прошелестел Хафез-паша, обнимая Артавазда дымными крыльями.
– Я закладывал глиняный кирпич в фундамент Вавилонской башни и поднимал кубок на пиру Навуходоносора. Чем можешь удивить меня ты?

В глазах ифрита загорелось пламя, смуглая кожа побагровела, словно кровью налилась, мелькнул, ощупывая добычу, раздвоенный язык рептилии. Сражайся, Артавазд!
– приказал самому себе охотник. Пальцы сжали кувшин-ловушку.

– Говори, смертный! Или я пожру тебя без последней исповеди!

– Ты видел многое, Хафез-паша!

– О да. Я видел все.

– Но ты не чувствовал ничего! Ты не знаешь, каково это - видеть гибель матери от штыка солдата, что годится ей в сыновья, а мне в братья. Ты не знаешь боли утраты и радости находки. Все твои желания - суть желания смертных, и ты знаешь это! Не по своей воле ты строил и разрушал города, миловал и убивал.

– Красивые слова. Но джиннов не победить словами.

– У тебя нет друзей, - продолжал, распаляя ярость, Артавазд.
– Нет родных и единомышленников, есть лишь те, кто использовал тебя. За мной же стоят тени убитых и живые братья, и я докажу тебе это делом!

Ифрит дрогнул, и огонь в его глазах стал тусклее. За спиной его раздался выстрел, следом еще один, и еще. В дымных крыльях появились бреши. Погос стрелял, пока в магазине не кончились патроны, и с каждой пулей Хафез-паша становился слабее, а воля и вера Артавазда укреплялись.

– Ты создан, чтобы испытывать нас, и твое испытание оказалось ничтожным. Я требую твоего повиновения! Отправляйся в кувшин, Хафез-паша!

– Нет! Я не подчинюсь!

– У тебя нет выхода.

– Тебя найдут и накажут, потомок рабов! Я увижу твое унижение, твою гибель!

– Может быть, - Артавазд рывком поднялся с дивана, выхватил из сумки кувшин и вытащил затычку.
– Но я не боюсь твоего проклятия!

Хафез-паша зашипел подобно залитому водой пламени, но в глазах его на мгновение блеснул злобный огонек.

– Ты не боишься, так пусть проклятие падет на него, - вытянул палец в сторону Погоса, обратился дымной змейкой и вполз в кувшин-тюрьму.

Глаза внука закрыты. Впалые щеки. Бесцветные губы. Воплощенная болезнь. Лейкемия - страшное, чужое слово - пожирает его изнутри. Погос Карапетян сжимает иссохшую руку отца, словно до сих пор надеется на его поддержку. Но Артавазд стар, очень стар и бессилен. У него остался только выбор. В руках Артавазда есть ключ. Ключ-нож, отточенный до бритвенной остроты, с вязью на дымчатом клинке. Только таким можно срезать сургучную печать с темницы Хафез-паши.

У внука не осталось матери и отца. Слабый мужчина - не отец. Пожираемые болезнью - сироты, отторгнутые и земными, и небесным родителями. Джинны испытывают людей, но только Творец выковывает из них клинки для грядущего Армагеддона. Чистые души - чистая сталь.

– Помнишь, ты рассказывал мне, - шепчет Погос.

– Помню, - эхом отвечает Артавазд.

Клянешься ли ты любить ее в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас?

Вердикт присяжных был единогласен, и был он - «невиновны». Артавазд и Погос в один момент стали знаменитостями. Артавазда даже восстановили на заводе, откуда после ареста выгнали. Некоторое время он наслаждался славой и раздавал интервью, в которых обличал старую турецкую империю и зверства Хафез-паши, и всех тех, кого уже убили или только намеревались убить братья по всей Европе.

Кувшин и два желания ждали своего часа. Тюрьму Хафез-паши немецкие власти не отобрали, хотя вполне могли. Скорее всего, они посчитали, что Артавазд не удержится и растратит все желания, вернув джинна на службу Рейха. Они явно недооценивали силу ненависти.

С Погосом Артавазд виделся едва ли не чаще, чем до пленения Хафез-паши. Вдвоем они посещали вечера и редакции газет, но не расставались и после. Стоило им остаться наедине, как с лица Погоса спадала маска отважного героя, и ужас перед проклятьем брал свое.

– Сколько я еще протяну?

– Столько, сколько захочешь сам, - отвечал Артавазд.
– Я-то как-то тяну.

– Тебя проклинали гули, а они на многое не способны.

– Зато их было шесть.

В таких разговорах протекали целые вечера, и вскоре Артавазд понял, что устал. Очень устал. Настолько, что больше не хочет видеть друга.

Чтобы вернуть себе жизнь, Артавазд заперся в съемной комнате и достал медный кувшин. Откупорил пробку и перевернул сосуд горлышком вниз. По комнате растекся серый дым, а рассеявшись, явил взору Хафез-пашу. Ифрит был наг и сидел, скрестив ноги и прикрыв пламенные глаза.

– Слушаю и повинуюсь, господин, - сказал Хафез-паша, следуя церемониалу.

– Мне нужно, чтобы ты снял проклятия с меня и с Погоса.

Ифрит растянул губы в улыбке.

– Я не могу выполнить вторую часть твоего приказа, господин. Собственные проклятия джинны снимать не способны. Что же до жалких потуг гулей, - он взмахнул рукой.
– Их больше нет. Ты свободен от венцов безбрачия и бездетности, и от опухоли в горле, и от всех отдаленных невзгод. Хочешь загадать второе желание?

– Сначала ответь мне: каково твое проклятие, насланное на Погоса?

– Скорая смерть.

– Кто может снять его?

– Другой ифрит. Тот, что сильнее меня.

– И ты поможешь мне его пленить?

– О господин, - оскал джинна стал еще шире, меж треугольных зубов замелькал змеиный язык, - на всей земле больше не осталось свободных ифритов. Я был последним.

И он показал бесчисленное множество сосудов-тюрем, лежащих в океанских безднах, спрятанных за семью замками в хранилищах банков и частных коллекциях, засыпанных песком в руинах городов с забытыми именами и сокрытых магическими печатями магрибских мудрецов. Кувшины, лампы, шкатулки и склянки восставали из дыма, окружавшего ифрита, дразня недоступностью и упущенными шансами.

– Значит, для Погоса надежды нет?

– Никакой, господин мой. Но ты все еще можешь загадать что-то для себя.

– Да, - решился Артавазд.
– Я хочу любви.

Учетчице Берте было двадцать пять, а мужчины моложе никогда ей не нравились. Насколько же велико было ее удивление, когда в ответ на предложение молодого Артавазда Карапетяна она ответила согласием. У них не было ни периода тайных встреч, ни ухаживания, все случилось единомоментно. Вопрос - ответ. Потом еще один вопрос - от священника - и еще одно «да», и неловкий кивок, и неуверенность, ужившаяся с иррациональной, глупой влюбленностью.